Хозяйка драконьей оранжереи

63

Роберт

Мне нужно успокоиться, чтобы не натворить дел. Не сорваться с места, обратившись в дракона, не прилететь в дом Рендольфа и не сжечь его живьем. Потому что думаю я только об этом.

Карен. Моя Карен.

Я поворачиваюсь к ней и прижимаю к себе. Карен не отстраняется. Ее руки поднимаются, ложатся на мою спину, и она просто держит меня. Не говорит пустых слов утешения. Не просит успокоиться. Просто позволяет мне побыть с ней.

И это помогает.

Медленно, очень медленно напряжение отпускает. Дыхание выравнивается. Мир перестает вращаться вокруг одной точки — той, где умерла моя мать.

Я делаю глубокий вдох и поднимаю голову. Наши лица оказываются слишком близко. Я вижу каждую ресничку, каждую родинку и каждую прожилку на голубой радужке.

— Спасибо, — шепчу я, потому что других слов нет.

Она не отвечает. Только улыбается — едва заметно, уголками губ, и в этой улыбке столько тепла, что у меня сжимается сердце.

Я отпускаю ее. Нужно двигаться дальше.

Стоять на коленях в земле, которая помнит смерть моей матери, — странное чувство.

Пальцы скользят по влажной, рыхлой почве там, где еще час назад высилась стена сорняков. Этну сказал, что браслет здесь. Что он упал в тот день, когда Рендольф, обжегшись, бросил его наземь. И за столько лет земля поглотила его, спрятала, словно пыталась уберечь от чужих глаз.

Карен копает рядом. Ее руки в земле, платок сбился набок, и каштановая прядь выбилась, падая на лицо. Она не говорит ни слова, только изредка бросает на меня быстрые взгляды, и я знаю, что она чувствует. Ту же тяжесть. Тот же гнев, который клокочет где-то в груди, не находя выхода.

— Здесь, — вдруг говорит она, и голос ее звучит приглушенно.

Я поднимаю голову. Карен сидит на корточках, ее пальцы замерли над небольшим углублением в земле. Я вижу, как дрожат ее руки, когда она осторожно раздвигает комья почвы.

Металл.

Тусклый, почерневший от времени, но я узнаю его сразу. Тот самый узор — переплетающиеся драконьи крылья, которые когда-то были парными к браслету матери. Сейчас он выглядит мертвым. Камни, вправленные в оправу, потускнели, металл покрылся патиной, и нет в нем той жизни, что была когда-то. Когда родители носили их вместе.

Карен вытаскивает браслет из земли, и я вижу, как ее пальцы сжимаются вокруг него. Она протягивает мне находку, и на мгновение наши руки соприкасаются.

Я беру браслет. Холодный. Мертвый. Но когда мои пальцы смыкаются на металле, я чувствую что-то. Отголосок. Тень того, что было. Искра, которая почти погасла, но все еще теплится где-то глубоко внутри.

В висках пульсирует. Я заставляю себя дышать ровно.

— Это он, — говорю я, и голос звучит чужим, хриплым. — Браслет отца.

Карен смотрит на меня снизу вверх. В ее глазах — тревога и что-то еще. Решимость.

— Теперь остался второй.

Я киваю, пряча браслет во внутренний карман брюк. Тяжесть его — не физическая, иная — ложится на грудь. Один есть. Второй — у Элеоноры Рендольф. И я знаю, что просто так она его не отдаст.

Но выбора нет.

— Ты поедешь к ней? — спрашивает Карен, поднимаясь на ноги и отряхивая юбку.

— Да, — я смотрю на особняк, на окна, за которыми когда-то моя мать играла со мной в прятки, учила различать оттенки синего, говорила, что однажды я встречу свою истинную. — Чем скорее, тем лучше.

Карен подходит ближе, и я чувствую тепло ее тела. Она не говорит, что поедет со мной. Не спрашивает разрешения. Просто встает рядом, и в этом молчании я слышу все, что нужно.

Мы идем к дому. Моя рука находит ее талию, и она не отстраняется. Между нами — тишина. Не та, тяжелая и давящая, а та, что бывает, когда слова уже не нужны.

В холле нас встречает перепуганная миссис Филипс.

— Мистер Хартинг, к вам мистер Вейланд. И не один. С ним еще драконы.