Хозяйка драконьей оранжереи

67

Карен

Мир рушится.

— Роберт!

Крик срывается с губ, и я бросаюсь к нему, не чувствуя ног. Жандармы, драконы, Вейланд с его перекошенным лицом — все исчезает. Есть только он. Только Хартинг, который медленно оседает на пол, прижимая искалеченную руку к груди.

— Нет-нет-нет, только не это, пожалуйста…

Я падаю рядом с ним на колени. Мои руки дрожат так сильно, что я не могу их удержать. Кровь. Повсюду кровь. Она течет между пальцами, когда я пытаюсь зажать рану, горячая, липкая, ужасающая.

— Карен… — его голос слабый, совсем не похожий на него. Он улыбается. Этот идиот улыбается, хотя кровь заливает его рубашку, хотя лицо становится серым, как пепел. — Красивая… — шепчет он. — Самая красивая…

— Роберт! — кричу я, зажимая его рану. Кто-то бросается ко мне на помощь. — Не закрывай глаза! Слышишь? Не смей!

Но его веки тяжелеют. Дыхание становится прерывистым, хриплым. Я чувствую, как жизнь уходит из него, как ледяная магия, всегда такая сильная, пульсирующая, затихает, сжимается, угасает.

— Нет!

Я прижимаю ладони к его груди, туда, где бьется сердце. Толчок. Еще один. Слабый, едва уловимый. И пауза. Слишком длинная пауза.

— Не смей умирать, — шепчу я. — Ты сказал, что я твоя истинная. Ты сказал! А истинные так не поступают! Они не уходят! Не бросают!

— Карен, — говорит он одними губами.

— Роберт!

Я чувствую его боль физически, душевно. Она пропитывает меня насквозь. Ощущение будто мне руку оторвало, а не ему.

В груди разливается жар. Не тот, что от страха или отчаяния. Другой. Глубокий, древний, живой. Он поднимается откуда-то из самого сердца, растекается по венам, наполняет каждую клеточку.

Я не понимаю, что происходит. Не знаю, откуда берется это тепло. Но оно растет, становится невыносимым, и мне кажется, что я сейчас сгорю изнутри.

Свечение.

Я вижу его сквозь закрытые веки — золотистое, теплое, живое. Оно исходит от моих ладоней, от пальцев, которыми я касаюсь его ран. И чудо происходит на моих глазах.

Кровь останавливается.

Сначала медленно, капля за каплей. Потом рана начинает затягиваться. Кожа нарастает прямо у меня на глазах, мышцы сплетаются заново, кости срастаются. Я чувствую, как уходит боль — не только его, но и моя. Та, что копилась годами. Одиночество. Страх. Неверие. Все это тает под лучами света, который льется из меня.

— Карен… — его голос теперь сильнее. Он смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах — изумление. — Что ты…

— Не знаю, — шепчу я, и слезы все еще текут, но теперь это слезы облегчения. — Я просто… я не могла позволить тебе уйти.

Свечение не гаснет. Оно обволакивает нас обоих, и я чувствую, как оно меняет что-то внутри. Разрывает цепи, которые я сама на себя надела. Страх перед новыми отношениями. Нежелание доверять.

Все это исчезает.

Остается только он. Роберт. Мой дракон.

— Ты исцелила меня, — он поднимает руку, ту самую, что секунду назад была разорвана в клочья, и рассматривает ее с недоумением.

— Да они истинные, Алан, — воскдлицает один из драконов Вейланда. — Посмотри? Такое только истинная может. Надо доложить об этом совету.

Хартинг тянется ко мне, обхватывает мое лицо ладонями, и я чувствую его тепло. Живое, настоящее, ни с чем не сравнимое.

— Моя Карен, — шепчет он, и в его голосе больше нет сомнений. — Моя.

Он целует меня. Прямо здесь, на полу гостиной Рендольфа, посреди хаоса, разбитой мебели и застывших в изумлении жандармов. Целует так, будто я — единственное, что имеет значение. Будто весь мир может рухнуть, и ему все равно, потому что я рядом.

Я отвечаю на поцелуй. Без страха и сомнений. Я его, а он — мой.

Где-то на периферии я слышу голоса. Вейланд что-то кричит, но его голос срывается. Жандармы перешептываются. Дирк пытается что-то сказать, но его перебивают.

Мне все равно.

Роберт отстраняется первым, но не отпускает. Его лоб касается моего, дыхание смешивается с моим.

Позади нас раздается кашель. Я оборачиваюсь и вижу мистера Честера. Следователь смотрит на нас с выражением, в котором смешались изумление и уважение.

— Мистер Хартинг, — говорит он, — миссис Рид. Простите, что прерываю, но… — он кивает на Дирка, который пытается слиться со стеной, и на Рендольфа, чье лицо стало пепельно-серым. — Думаю, теперь у нас достаточно доказательств для ареста.

Роберт поднимается, тянет меня за собой, и я оказывается прижатой к его боку. Его рука обвивает мою талию, и я чувствую его тепло и силу.

— Более чем достаточно, — его голос звучит ровно, но я чувствую в нем торжество. — Попытка убийства, кража артефактов, шантаж судьи, нападение на дракона во время полета… — он перечисляет спокойно, будто зачитывает обвинительное заключение. — Дирк Рид, вы арестованы. Эдвард Рендольф — тоже.

— Ты ничего не докажешь! — выкрикивает Дирк, но в его голосе нет уверенности. Только злоба. — У тебя нет доказательств!

Роберт улыбается. Та самая улыбка — медленная, хищная, от которой у противников подкашиваются колени.

— Ошибаешься, — он достает из кармана то, что осталось от кинжала. — Этот артефакт — ваша работа, не так ли? Ваша мать была артефактором, вы унаследовали ее дело. И эти браслеты… — он касается пальцами моего запястья, где я все еще сжимаю браслеты его родителей, — тоже дело ваших рук. Мы проведем экспертизу, и она покажет, что магия, использованная в них, идентична той, что в этом кинжале.

Дирк бледнеет. Еще сильнее, еще больше. Он понимает, что попался.

— А свидетельские показания? — добавляет Честер. — Мисс Рендольф уже дала показания. Как и Адель, горничная, которая работала на вас.

— Эмма… — Дирк переводит взгляд на девушку, которая все еще стоит в углу, прижавшись к стене, и в его глазах — такая ненависть, что я невольно делаю шаг вперед, заслоняя ее.

— Не смей на нее смотреть, — говорю я тихо, но твердо. — Ты больше никому не сделаешь больно. Никогда.

Честер кивает своим людям. Жандармы подходят к Дирку, заламывают руки, надевают наручники. Он не сопротивляется. Только смотрит на меня, и в его взгляде я вижу то, что не замечала раньше. Пустоту.

— Карен, — говорит он, и в его голосе появляется что-то похожее на мольбу. — Мы же были семьей…

Я смотрю на него. На человека, который хотел отправить меня в сумасшедший дом, который пытался отравить. Который был готов убить, лишь бы спасти свою шкуру.

— Нет, — отвечаю я спокойно. — Мы никогда не были семьей. Ты просто использовал меня, и теперь твое время вышло.

Его уводят. Рендольфа тоже — он не сопротивляется, только бормочет что-то о том, что его дочь не виновата. Элеонора стоит в стороне, и без браслета она выглядит старой, больной, сломленной. На нее Честер почему-то не надевает наручники.

— Что с ней будет? — спрашиваю я.

— Ей нужно лечение, — отвечает следователь. — И допрос. Но пока мы оставим ее под домашним арестом. Она не опасна. И сообщим ее мужу.

Вейланд, который все это время стоял в дверях, переводит взгляд с меня на Роберта.

— Хартинг, вам все равно надо явиться на совет. Незамедлительно.

— Обязательно, — Роберт обнимает меня.