Хозяйка драконьей оранжереи

38

Карен

Я ошарашенно смотрю на Хартинга, не в силах переварить услышанное. Миссис Филипс говорила, что его родители умерли и что их истинная связь была нарушена, но таких леденящих душу подробностей я никак не ожидала.

— И… ты уверен, что этот браслет принадлежал твоей матери?

Я не сомневаюсь в Хартинге — нет. Я отказываюсь верить, что такое вообще возможно.

— Да, уверен, — его голос звучит тихо, но с железной убежденностью. — В тот же день я достал из семейной сокровищницы браслет и проверил на подлинность. На внутренней стороне были грубо выгравированы инициалы мамы. Тоже самое случилось и с браслетом отца. В ларце лежит подделка.

— Получается, из-за подмены браслетов распалась истинная связь?

— Не совсем так… Истинную связь не разорвать, просто забрав брачный браслет. Скорее всего, оригинальные брачные браслеты… испортили. Осквернили.

Я хмурюсь, стараясь вспомнить все, что знала об артефактах и брачных браслетах, но ничего не приходит на ум.

Хартинг подмечает мою растерянность.

— Карен, давай поясню тебе. Между драконом и его избранницей возникает связь, которая укрепляется в ритуале. Брачный артефакт — лишь инструмент. Браслеты, кольца, татуировки… — он говорил медленно, как профессор на лекции, но в его словах чувствовалась затаенная горечь. — Они поддерживают связь на расстоянии, впитывая ее магию. Сами по себе они — ничто.

— Тогда, если артефакт впитывает магию истинной связи, то он становится источником чистой светлой энергии, так?

— Именно, их крали для темных ритуалов. Но если надеть такой «использованный» артефакт… можно отравить саму связь. Распознать же подвох невозможно. Поэтому многие драконы теперь предпочитают татуировки.

У меня перехватило дыхание. Картина складывалась в чудовищную мозаику.

— То есть, кто-то украл брачные браслеты у твоих родителей, использовал, вернул обратно и таким образом отравил их истинную связь?

— Да, — его голос становится хриплым и пугающим. — Но вор, видимо, не знал о последствиях. Иначе бы сразу вернул подделку. Тогда бы родители не пострадали. Им бы пришлось сделать новые артефакты и жить дальше.

На короткое время в карете повисает тягучее молчание. Хартинг становится угрюмым и раздраженным. Еще бы! Я бы тоже злилась, узнав такие подробности о смерти родителей.

— Но зачем браслет твоей матери Элеоноре? Зачем она его носит? — спрашиваю я, надеясь вывести его из мрачного оцепенения.

— Он делает ее красивой.

— Что⁈ — Я испытываю еще один шок. — Но как ты узнал?

— Нашел фотографии в газете и сравнил. Элеонора стала невероятно красивой год назад. Тогда же она и впервые обратилась ко мне с разводом. Видать, решила покорить мир своей красотой, а муж-дракон ей мешает, — хмыкнул он.

— Это поэтому ты перестал заниматься делами о разводах?

— Да.

— И из-за твоего отказа защищать Элеонору тебя возненавидел Рендольф?

— Конечно. Старый ворчун боготворит дочь. Он, наверняка, в курсе насчёт браслета. Более того… — Хартинг резко махнул рукой, — скорее всего, он и помог его раздобыть. А тут я со своим отказом и разоблачением поддельных доказательств измены.

— То есть ты раскрыл обман?

— Не я лично. Я передал документы её мужу. Все, кроме пары писем… где упоминался этот самый браслет.

Пары писем, хм?

Карета останавливается у главных ворот особняка. Хартинг выходит первым и со всей галантностью помогает спуститься на мостовую. В дом идем молча. Я обдумываю услышанное, он же отдает приказы об обеде.

— Пара писем… — я замираю посреди вестибюля. Хартинг оборачивается, вопросительно поднимая бровь. — Элеонора… это не та самая девушка, что тогда выбежала от тебя с криками о письмах? В тот день, когда пришла я?

— Да, это была она, — кивает Хартинг. — В тех письмах есть указания на то, откуда у нее взялся браслет. В дальнейшем они могут послужить доказательством в суде.

Мы смотрим друг на друга. Я вижу его будто впервые. Все это время за строгим костюмом и непроницаемым взглядом скрывался мальчик, переживший немыслимую потерю. Он видел, как умирала мать, а за ней — отец. Нес в себе эту боль годами. И теперь, когда появляется шанс найти виновного, он не отступает. Не сбегает, а сражается.

И от этого осознания мое сердце сжимается. Мне становится невыносимо грустно видеть его таким — замкнутым, раздраженным, одиноким в своем горе. Это чувство накрывает с такой силой, что я не могу сдержаться.

Я шагаю вперед и обнимаю его, прижимаясь щекой к твердой ткани его сюртука.

— Карен… — в его голосе звучит искреннее изумление.

— Мне так жаль, что всё так вышло, — шепчу я.

— О… — Он мягко кладет ладонь мне на голову, и его пальцы нежно погружаются в мои волосы. — Это в прошлом.

— Всё равно!

Я обнимаю его посильнее, желая желая прогнать все плохое из его воспоминаний.

— Карен… — он обнимает меня в ответ, крепко прижимая к себе, и его дыхание касается моей макушки. — Не тревожься за меня.

Он нежно целует меня в волосы и больше ничего не говорит. Так мы и стоим в вестибюле, заключив друг друга в объятия.