Любовь вопреки запретам

Глава 1

Мишель

Кончики моих пальцев монотонно постукивали по тяжелой дубовой столешнице, выбивая рваный, тревожный ритм. Перед глазами расстилалась старая карта, испещренная пометками, которые я наносила дрожащей рукой. Я нахмурилась, чувствуя, как лицо сводит от горькой гримасы, и поставила еще несколько жирных точек там, где теперь пролегали границы земель Волков.

За последние два года они разрослись, захватывая всё новые и новые территории. Их мощь крепла, и за каждой этой точкой я видела его тень, его силу.

Я запрещала себе это, забивала голову делами, доводила себя до изнеможения, но именно сейчас, в тишине кабинета, его образ возник передо мной с пугающей четкостью.

Суровый, высеченный профиль, жестокий взгляд янтарных глаз, в которых тогда, в нашу последнюю встречу, выгорело всё живое. Я до сих пор помнила холод того дождя и жар его ярости. Прошло два года, а это воспоминание всё еще ощущалось.

Я горько, надломленно усмехнулась, откидываясь на спинку кресла. Если бы он увидел меня сейчас.Что бы он сделал? Что бы сказал этот гордый волк, узнав, что я создала свой собственный мир?

Я должна была сломаться. Должна была утонуть в той невыносимой, прожигающей насквозь боли, которую он оставил мне. Его слова, полные ярости и презрения, были холоднее стали, а взгляд, которым стал моим личным адом. Он видел во мне лишь монстра, обманщицу, дочь своего врага — и вышвырнул из своей жизни, словно ядовитую змею.

Я создала свой клан. Я собрала тех, кого все считали отбросами: ведьм, уставших от вечной резни, тех, кто хотел просто спокойно растить детей и варить целебные отвары, не оглядываясь на бесконечные войны кланов. Мой клан стал местом, скрытой от посторонних глаз.

Наверное, он бы снова посмотрел на меня с тем же ледяным презрением. Считал бы это очередным коварным планом или слабостью.

Я зажмурилась, закрывая лицо руками, и почувствовала, как под пальцами подрагивают веки. Два года я пыталась выкорчевать его из своего сердца, но корни ушли слишком глубоко. Я любила его — по-настоящему, до крика, до безумия. И эта любовь стала моим личным проклятием.

До меня доходили слухи от ведьм. Вальтер стал еще суровее, еще беспощаднее. Говорили, что он больше не знает жалости, что его стая боится собственного Главы. Он превратился в живое воплощение кары, и никто не осмеливался встать у него на пути.

Но была еще одна тень, которая нависала над моим домом. Верховная. Она снова взяла мой след. Она не могла простить мне того, что я создала что-то свое, не подвластное её воле. Охота возобновилась, и на этот раз она была готова на всё, чтобы уничтожить моё убежище.

Я открыла глаза. Взгляд снова упал на карту, на границы его земель.

Мы стали разными сторонами одного разрушенного мира.

Он — жестокий волк, я — мятежная ведьма.

Я судорожно сглотнула, чувствуя, как в горле встал колючий ком. Нужно дышать. Нужно просто продолжать дышать. Я заставила себя смотреть на карту, а не на призрачные тени прошлого.

Ни к чему всё это. Сейчас я у меня нет права на слабость. Его отряды находятся слишком близко,

Он даже не представляет, кем я стала. Та хрупкая, раздавленная горем девчонка, которую он вышвырнул под проливной дождь, давно умерла.

На её месте выросла женщина со сталью. Но где-то в самой глубине, в потаенном уголке души, всё еще ныл предательский вопрос: а он? Вспоминал ли он меня хотя бы раз без ненависти? Волновался ли, когда закрывал передо мной ворота? Или я была для него лишь досадной ошибкой, которую стоило поскорее забыть?

Гнев вспыхнул внезапно, горячий и неуправляемый. Я слишком сильно сжала пальцы, и сухой хруст дерева эхом разнесся по тихой комнате. Карандаш в моей руке переломился пополам, острый обломок больно впился в ладонь. Я тупо уставилась на щепки.

— К черту, прошептала я, откидывая обломки на стол.

Я прикрыла глаза всего на миг, пытаясь унять бешеный стук сердца. Прошлое не изменить. Его не вернуть, да и не нужно.

— Мишель, прости, что так врываюсь.

Голос Жозефины заставил меня вздрогнуть. Она вошла бесшумно и села напротив.

Я медленно открыла глаза, стараясь придать лицу выражение спокойной уверенности, но Жозефина она не смотрела на маску. Она смотрела сквозь неё.

Её взгляд, проницательный и пугающе глубокий, буквально сканировал меня, заставляя кожу покрываться мурашками. Она видела во мне то, что я сама боялась признать.

— Я заработалась, ты не помешала, ответила я, выпрямляясь и надеясь, что мой голос звучит достаточно твердо.

Жозефина мягко улыбнулась, но эта улыбка не коснулась её глаз — странных, затуманенных.

— Ты целыми днями сидишь за этим столом, Мишель. Хоть бы о себе подумала, дорогая. Ты истощаешь себя быстрее, чем твои враги успеют до тебя добраться.

Я попыталась улыбнуться в ответ, но вышло криво и натянуто. Жозефина продолжала изучать меня своим особым взглядом. Она была прорицательницей. Пусть её видения иногда были слабыми и путаными.

Я вспомнила нашу первую встречу — тот день, когда я была никем, потерянной душой без дома и будущего.

Она увидела во мне искру, которую не смог растоптать даже Вальтер.

Эти два года она была рядом . Без её советов, без её веры, этого убежища, этого места для ведьм просто не существовало бы. Она дала мне силы создать место, где нас не будут преследовать.

Но сейчас, под её тяжелым взглядом, мне стало не по себе. Казалось, она видит в моих мыслях образ мужчины с янтарными глазами и знает, что моё сердце всё еще кровоточит, сколько бы я не пыталась противиться.

Я медленно выпрямилась, чувствуя, как напряглись мышцы спины. Каждое движение стоило мне усилий, пытаясь придать себе тот вид уверенной и непоколебимой предводительницы клана, к которой привыкли мои ведьмы.

Жозефина воплощение спокойствия и вековой мудрости.

— Я хочу защитить нас, произнесла я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировала.

— Каждого. Я должна быть уверена, что нам ничего не угрожает. Что наши границы достаточно хорошо укреплены.

Жозефина мягко улыбнулась. В этой улыбке не было снисхождения, только тихая, печальная поддержка.

— Ты самая сильная ведьма в нашем круге, Мишель. Но именно поэтому тебе нужно беречь себя.

— Я знаю, что я делаю, прости за резкость, отрезала я, потянувшись к очередной стопке бумаг. Пальцы коснулись шероховатой бумаги, я вцепилась в листы, надеясь, что работа заглушит шум в ушах.

— Опять о нем думала?

Эти слова ударили под дых. Листы в моих руках мгновенно задрожали, и этот предательский шорох бумаги в тишине кабинета прозвучал как гром.

Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Я ведь сама всё ей рассказала когда-то — в ту самую ночь, когда она нашла меня, разбитую и умирающую от горя. Рассказала всё, чтобы между нами не было тайн. И теперь эта честность обернулась против меня.

— С чего ты взяла? — я прищурилась, стараясь вложить в голос как можно больше ледяного безразличия.

Жозефина лишь усмехнулась и спокойно скрестила руки на груди, откидываясь на спинку стула. Она видела меня насквозь — каждую трещину в моей броне, каждую незажившую рану.

— Я вижу гораздо больше, чем ты думаешь, девочка моя. Я старше, опытнее, и я слишком хорошо знаю запах тоски, которую невозможно скрыть за кипой бумаг. От меня это не спрячешь. Ты можешь обмануть весь клан, но не меня. И уж точно не себя.

— Не придумывай, ладно? Всё хорошо, я посмотрела ей прямо в глаза, надеясь, что мой взгляд не дрогнет. Но внутри всё клокотало от смеси стыда и бессилия.

Она медленно покачала головой, и её взгляд стал почти материнским.

— Ладно, не буду. Но врать себе — это самая опасная ложь, Мишель. Она отравляет изнутри медленнее любого яда, но убивает вернее.

— Я не вру, перебила ее. Всё в прошлом, слышишь? Ты сама знаешь — та глава закрыта и сожжена! — я почувствовала, как к горлу подступает раздражение, граничащее с яростью. Этот допрос, этот её всезнающий тон выводили меня из равновесия.

— Знаю, тихо ответила она, вставая со стула.

— Знаю, что ты хочешь в это верить. И именно поэтому я желаю тебе только самого хорошего.

Она направилась к выходу, а я осталась сидеть, не в силах пошевелиться. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как в глазах начинает щипать. Прикрыла веки на миг, и перед внутренним взором снова вспыхнули его янтарные глаза — холодные, далекие и такие невыносимо родные.

Прошлое не горело. Оно тлело глубоко под кожей, и одно случайное слово Жозефины раздуло из этих углей настоящий пожар.