Любовь вопреки запретам

Глава 22

Вальтер

Я стоял у края кровати. Мой взгляд, тяжелый и лихорадочный, был намертво прикован к Мишель. Ее грудь едва заметно, мучительно медленно вздымалась.

— Не можете ей простить до сих пор? Голос Жозефины прозвучал неожиданно, разрезая тишину комнаты.

Я уставился на нее, совершенно растерявшись. Вопрос застал меня врасплох, вырвав из омута собственных мрачных мыслей, где я раз за разом прокручивал тот момент, когда я узнал правду.

Жозефина мило улыбнулась, но в этой улыбке сквозила такая печаль, от которой у меня внутри всё сжалось. Она вновь склонилась над Мишель, осторожно, почти невесомо протирая бледное лицо влажной тканью.

— Вы не думали, что у нее просто не было выбора, раз она сразу вас не предупредила? — новый вопрос, тихий, но бьющий точно в цель.

Внутри меня взвилась волна протеста, горькая смесь обиды и уязвленного самолюбия. Выбор есть всегда!

Ведь так?

— Она могла признаться сразу, а не делать из этого тайну, мой голос прозвучал хрипло, неестественно твердо, словно я пытался убедить в этом самого себя.

— Она видела, как я к ней относился. Видела, что я доверял ей, а она носила в себе эту тайну и молчала.

— В любом случае, это уже в прошлом, отрезал я, стараясь придать взгляду стальной блеск.

Жозефина медленно приподнялась, вытирая руки об подол своего платья. Она посмотрела на меня в упор — долгим, пронзительным взглядом, в котором читалось разочарование.

— Так ли это на самом деле, Вальтер? — спросила она, и в ее тоне я услышал вызов.

— Неужели вы и правда верите, что это в прошлом?

— Да, это так, бросил я ей, чувствуя, как на скулах заиграли желваки. Я хотел, чтобы она замолчала. Я хотел, чтобы она перестала ковырять мою рану.

Жозефина горько, почти издевательски усмехнулась. Она покачала головой, и этот жест был полон такого искреннего сочувствия.

— Ну и глупы же вы, тихо сказала она, отворачиваясь к тазу с водой.

— Вы настолько ослепли от собственной обиды, что не видите ничего другого. Вы видите в ней только угрозу и ложь, но не видите ее настоящую. Не хотите понять, не хотите слышать, а прошло уже два года. Ваша злость — это щит, Вальтер. Но от кого вы защищаетесь? От нее или от того, что вы ее любите, несмотря ни на что?

Ее слова повисли в воздухе тяжелым грузом. Я стоял, не в силах дышать, чувствуя, как рушится моя выстроенная стена безразличия.

Я зажмурился так сильно, что в ушах зашумело, а костяшки пальцев, сжатых в кулаки, побелели и заныли от непомерного давления. Внутри меня бушевал хаос: ярость боролась с отчаянием, а гордость — с той невыносимой, тягучей болью, что поселилась в груди с того момента, как я узнал её тайну.

— Один вопрос, мой голос охрип.

Я открыл глаза и посмотрел на Жозефину в упор.

— Она помогала своему отцу? Она была на его стороне? Я должен был знать. Мне нужно было повод, чтобы окончательно вырвать её из своего сердца, даже если вместе с ней вырвется и сама жизнь.

Жозефина нахмурилась. Она медленно выпрямилась, и в её глазах вспыхнуло что-то жесткое, почти суровое.

— Это она расскажет вам сама, Вальтер, она сделала паузу.

— Если, конечно, сможет вам доверять после всего. После того, как увидела в ваших глазах только приговор. Если сможет простить. И если вы сможете принять всю правду, какой бы горькой она ни была. Сможете выслушать её, не перебивая своим гневом, если она вообще когда-нибудь захочет вам открыться.

Почувствовал, как внутри меня что-то хрустнуло.

— С чего вы взяли, что мне нужна эта правда? — я резко скрестил руки на груди. Мои челюсти были сжаты так сильно, что сводило скулы.

— С чего вы решили, что чувства не прошли? Что там осталось хоть что-то, кроме пепла?

Я лгал. Каждым словом, каждым движением. Мое тело кричало о другом — о том, как я хочу броситься к этой кровати, сжать её ладони в своих.

Жозефина горько, почти разочарованно усмехнулась.

— Да вы еще и очень упрямый мужчина, Вальтер, бросила она мне прямо в лицо.

— Огромный, ослепленный своей гордыней. Я понимаю, вы были злы на неё за то, что она скрыла свою истинную суть. За то, что она оказалась сильнее, сложнее и опаснее, чем вы думали. Но разве это мешает любви? Разве истинное чувство может разбиться о тайну, рожденную из страха?

Она подошла ближе.

— Если любишь, то любишь всё в человеке, Вальтер. Его свет, его тьму, его шрамы и его демонов. Иначе это не любовь, она закончила, и её голос затих.

Я сглотнул. Комок в горле стоял костью, не давая вздохнуть. Её слова резанули по мне. Я смотрел на Мишель — на её бледные губы, на её ресницы, которые едва подрагивали во сне — и чувствовал, как я постепенно сдаюсь под натиском собственных чувств, под всем этим давлением.

— Вы должны понять, что прежде всего нужно вам, Вальтер.

— Мир не рухнет от того, что вы простите её. Он рухнет, если вы потеряете себя в этой злости.

— Вы предлагаете мне добровольно шагнуть в этот омут лжи? — мой голос прозвучал резко.

Я прищурился, стараясь скрыть за колючим, холодным взглядом ту бурю, что поднялась в душе. Слова Жозефины жалили.

Жозефина порывисто прижала ладони к груди.

— Не будьте таким, Вальтер. За этим панцирем из злобы я вижу другого мужчину. Того, кто способен на чувства — настоящие, искренние, сокрушительные. Если только вы найдете в себе силы выпустить на волю свою душу и отбросите обиды.

Она сделала паузу, и её взгляд невольно скользнул в сторону.

— Ведь эти обиды — они как яд. Они есть и у неё, она едва заметно кивнула на Мишель.

Жозефина тяжело вздохнула. Видя, что я по-прежнему хмурюсь, сжимая кулаки до белизны в суставах, она горько покачала головой.

— Я не стану больше тратить слова впустую, если они разбиваются о вашу гордость, как о скалы. Я лишь хотела, чтобы вы позволили себе хотя бы на мгновение перестать воевать. Подумайте над тем, что я сказала, Вальтер. Подумайте сердцем, а не израненным эго.

Она наклонилась, поднимая таз с водой. .

— Мишель вам не враг, — тихо, почти шепотом закончила она, уже стоя в дверях.

— Единственный ваш враг — это вы сами.

Она вышла, и тихий стук закрывшейся двери оставил меня в оглушительном одиночестве. В моей голове всё еще звучал её голос, заставляя меня смотреть на Мишель и задаваться вопросом: когда же моя жажда мести превратилась в эту мучительную, невыносимую потребность защищать?

Я опустился на край матраса, и старая мебель жалобно скрипнула под моим весом, вторя стону, который рвался из моей груди.

Стал рассматривать Мишель. Тонкие брови, запекшиеся губы, тени под закрытыми глазами. Мое сердце не просто ныло — оно буквально разрывалось на части, превращаясь в кровавое месиво. Жозефина была права. Каждое её слово попадало в самую глубокую, самую незащищенную нишу моей души.

Мой внутренний волк сейчас скулил, свернувшись клубком у самого сердца. Он не находил себе места, царапая когтями ребра изнутри, требуя, чтобы я прекратил эту бессмысленную войну с самим собой. Он признавал её своей, невзирая на тайны, невзирая на её отца и ту тьму, что она в себе несла.

Дрожащей рукой я осторожно взял её ладонь. Боже, какая она была холодная. Я забыл, как это — чувствовать её кожу.

Я резко вскочил, едва не опрокинув стул. Воздуха вдруг стало катастрофически мало. Мне нужно было уйти. Немедленно. Тяга к ней была — неодолимая, разрушительная и абсолютно неизбежная.

Ни слова не говоря, не смея больше бросить даже мимолетного взгляда на кровать, я вылетел из её покоев. Дверь за спиной захлопнулась с глухим стуком, отсекая меня от её тепла.

Я остановился в пустом, холодном коридоре. Тишина давила на уши. Моя хваленая выдержка, мой железный самоконтроль — всё это треснуло.

Я с размаху ударил кулаком в каменную стену. Один раз. Второй. Третий. Кожа на костяшках лопнула, брызнула кровь, а по руке до самого плеча прошла волна тупой, очищающей боли. Но это не помогало.

Вся та лавина чувств, которую я так старательно сдерживал за плотиной из гордости и обиды, теперь неслась на меня, сметая всё на своем пути. Я прижался лбом к холодному камню, тяжело и часто дыша.

Мишель. Моя ведьма. Мое проклятье, которое выпивает из меня жизнь, и одновременно — мое единственное спасение, без которого эта жизнь не имеет никакого смысла. Я был обречен, и это обжигало сильнее, чем любой огонь.