Любовь вопреки запретам

Глава 31

Вальтер

Глаза прикованы к этой тонкой деревянной преграде, и внутри меня всё клокочет от первобытной, неистовой жажды — снести эту дверь к чертям собачьим, превратить её в щепки, ворваться к Мишель и просто сгрести её в охапку.

Прижать так сильно, чтобы она кожей, костями, самой душой почувствовала: я здесь. Я никуда не уйду. Я люблю её так, что это граничит с безумием, и любил каждую проклятую секунду этих двух лет.

От бессильной ярости я с размаху бью кулаком в стену. Боль в костяшках — лишь слабая. Зажмуриваюсь, но темнота не приносит облегчения.

Волк внутри меня окончательно сорвался с цепей. Он не просто мечется — он беснуется, царапает когтями ребра, требуя ее. Его надрывный, тоскливый вой вибрирует в моем горле, отзываясь низким рыком. Никогда, за всю мою жизнь, мой зверь не был настолько неуправляем. Он признал её, он выбрал её, а я всё разрушил.

Я медленно опускаюсь на пол прямо, где стою. Облокачиваюсь затылком о холодную стену и прикрываю глаза, пытаясь унять дрожь в руках.

Каждую ночь я видел её лицо, чувствовал аромат, исходящий от её кожи. Мне не хватало её. Я сглатываю вязкий ком в горле и медленно облизываю губы. На них всё еще горит её вкус — единственный, который я жаждал, единственный, который врезался в мою память. Я помнил его до малейшего оттенка, и никакая ненависть не смогла его стереть.

Кулаки сжимаются до белизны. Она ведь любит я чувствовал это в её ответе на поцелуй, в том, как она на мгновение обмякла в моих руках. Но она боится. Боится довериться тому, кто однажды вырвал ей сердце.

И она права. Она смогла переступить через вековую вражду, смогла полюбить волка, своего врага, отдала мне всю себя без остатка. А я? Я испугался, я не услышал собственного сердца, хотя оно кричало мне правду даже тогда, когда я гнал её прочь. Я хотел броситься за ней еще в тот день, притащить обратно, но проклятая волчья гордость удержала на месте.

За дверью слышится надрывный, захлебывающийся плач. Каждый её всхлип вонзается мне в легкие, лишая возможности дышать. Меня буквально разрывает на куски от её боли, которая эхом отзывается во мне.

— Моя, шепчу я в пустоту, и этот шепот звучит как клятва.

Она моя. Была, есть и будет. Я пытался жить без неё, пытался вытравить её из мыслей, но это привело лишь к тому, что я стал пустой оболочкой. Я не смогу уйти. Больше нет. Пусть она ненавидит меня, пусть гонит — я буду сидеть у этой двери вечность, пока она не поймет, что я готов сжечь весь мир, лишь бы она снова мне улыбнулась.

Всю эту бесконечную, высасывающую душу ночь я провел здесь, на холодном полу перед её дверью. Я не сомкнул глаз ни на мгновение, хотя разум твердил, что мне нужен отдых перед грядущей бурей. Но какой может быть отдых, когда за тонкой преградой рушится мир той, кто для меня дороже самой жизни?

Я сидел, вслушиваясь в каждый её всхлип, в каждый рваный вздох, и с каждым звуком моё собственное сердце покрывалось новыми трещинами. Её боль просачивалась сквозь древесину, окутывала меня, уничтожая изнутри. Это было физическое истязание — знать, что причиной этого ада стал я сам.

Только когда предутренний сумрак начал сгущаться, а надрывный плач сменился тихим, мерным сопением, я позволил себе первый глубокий выдох. Она уснула. Боль, терзавшая нас обоих всю ночь, наконец отступила в тень сна.

Я смотрел в пространство перед собой, и в этой тишине ко мне пришло окончательное осознание: мне плевать.

Плевать на законы клана, на чистоту крови, на древние предрассудки и шепот за спиной. Если ценой за её присутствие в моей жизни станет моё изгнание или война со всем миром — я заплачу эту цену, не раздумывая.

Мишель — это мой центр, моё спасение, и неважно, кто она и к какому миру принадлежит. Я завоюю её заново..

Тихие, осторожные шаги заставили меня вскинуть голову. В слабом рассвете показалась Жозефина. На её лице застыла мягкая, понимающая улыбка — смесь печали и надежды. Она протянула мне чашку горячего чая, и я принял её, чувствуя, как тепло обжигает застывшие пальцы.

— Она успокоилась, глава, негромко произнесла она, проходя к перилам и глядя на просыпающийся двор.

Я тяжело поднялся, кости отозвались глухим хрустом. Подойдя к ней, я уставился на пар, поднимающийся над кружкой. Голос мой звучал хрипло, надтреснуто:

— Она не простит. Это гложет меня. Я вижу этот холод в её глазах, и он убивает меня.

— Неужели вы решили сдаться? — она чуть прищурилась, и в её голосе послышался вызов.

— Ни за что, мой ответ был мгновенным, низким рыком, вырвавшимся из самой глубины груди. Пальцы сжались на кружке так, что она едва не треснула.

— Трудности меня не пугают. Тем более, если на кону стоит сердце женщины, которую я люблю до безумия. Я упустил её однажды, позволил тьме и сомнениям встать между нами. Больше я такой ошибки не совершу.

Жозефина помолчала, а затем, словно невзначай, спросила:

— Мишель говорила, что у вас была истинная.

Я сглотнул, чувствуя, как внутри всё напряглось. Была ли та связь истинностью в полном смысле этого слова? Теперь я сомневался.

— Разве вы не чтите законы природы, Вальтер? Разве истинность не выше всего? — продолжала она.

Я посмотрел на первые лучи солнца.

— Моя истинная погибла пять лет назад. Пять долгих лет. Память о ней стала тусклой. Три года я честно нес свою скорбь, считая это своим долгом, своим бременем. И я нес бы его до конца дней, если бы не появилась Мишель. Она не просто заменила кого-то — она выжгла всё прошлое, заполнив собой каждую клеточку моего существа.

Я повернулся к Жозефине, и мой взгляд, должно быть, пылал тем первобытным огнем, который невозможно подделать.

— Истинность — это подарок судьбы, но то, что я чувствую к Мишель — это мой осознанный выбор. Я полюбил её сам, вопреки всему, каждой каплей своей крови. И это чувство, оно мощнее любого предназначения. Мой волк не просто принял этот выбор — он преклонился перед ним. И я докажу ей это, чего бы мне это ни стоило.

Жозефина покачала головой, и на её губах заиграла странная, почти радостная улыбка.

— Я рада слышать эти слова, Вальтер, тихо произнесла она, и в её голосе прозвучало некое подобие благословения.

Я подошел к самому краю перил, вглядываясь в туманный рассвет.

— Как она жила эти два года? Как выстояла? — я обернулся к Жозефине, понимая, что эта женщина — единственная была рядом с ней, единственный союзник, который видел её настоящую, когда меня не было рядом.

Жозефина лукаво прищурилась, в её глазах промелькнула искра ведьмовской независимости.

— С чего вы взяли, Глава, что я выложу вам всё? Мы, ведьмы, умеем хранить секреты.

Я горько усмехнулся, глядя ей прямо в глаза.

— С того, что вы хотите для неё счастья. Вы видите, как она медленно угасает в своей крепости, и знаете, что только я смогу разжечь в ней прежний огонь.

Жозефина вздохнула, и её плечи чуть опустились под тяжестью воспоминаний.

— Вы правы. Я хочу, чтобы она снова начала дышать полной грудью. Она стала мне дочерью, Вальтер. Мишель была невероятно сильной. В первое время, когда она пошла против всех законов ковена, против воли Верховной, я думала, она сломается. Она создала этот клан с нуля,. Открыла двери для тех, кто устал прятаться и бояться. Она делала это ради них, потому что больше не могла видеть страх в глазах сестер. Она хотела подарить им жизнь, которой лишили её саму.

Жозефина замолчала, и в этой тишине я кожей почувствовал ту невыносимую ношу, которую Мишель взвалила на свои хрупкие плечи.

— Ей было чертовски плохо, Вальтер. Первые месяцы она была похожа на тень. Я не знаю, как она заставляла свое сердце биться, как находила силы вставать по утрам. Но она держалась. В её глазах поселилась такая глубокая, бездонная печаль, что у меня кровь стыла в жилах. И всё же люди шли за ней. Ведьмы видели в ней не просто лидера, а защитницу. Так наш клан стал силой, с которой пришлось считаться. Но за силу всегда приходится платить.

— Верховная прознала о её дерзости. А отец он был в бешенстве. Он объявил её предательницей крови. Предупредил, что уничтожит её своими руками, как только найдет.

Я почувствовал, как ярость застилает глаза кровавой пеленой. Мои когти непроизвольно царапнули каменные перила. Если этот ублюдок хоть пальцем тронет её, если он посмеет хотя бы взглянуть в её сторону от его рода не останется даже пепла.

— Она сломлена, Вальтер, голос Жозефины заставил меня вздрогнуть.

– Всю жизнь ей приказывали, её ломали, ей твердили, что она лишь инструмент. Но Мишель — это сама стихия. Она рождена, чтобы править, чтобы вести за собой. Я пошла за ней, потому что увидела эту мощь, скрытую под слоями боли. Но было и кое-что еще.

Она внимательно посмотрела на меня, и её взгляд стал пронзительным, словно она видела саму мою суть.

— За её спиной я всегда видела огромную, незыблемую фигуру. Мужчину, похожего на скалу, который должен был защищать её от всех. Я видела вас, Вальтер, еще до того, как вы здесь появились.

Я замер, не в силах вздохнуть. Каждое её слово попадало в цель, бередя рану моего раскаяния.

— Её нужно отогреть, мягко закончила Жозефина.

— Она заковала себя в ледяную броню. Вы были тем, кто нанес последний удар, и только вы сможете разрушить этот панцирь. Бросайтесь в этот бой, Глава, или потеряешь её навсегда.

Посмотрел на закрытую дверь комнаты Мишель. Я чувствовал её хрупкость за этой напускной силой.

— Я отогрею её, прошептал в тишине, давая обещания самому себе.

— Даже если мне придется сжечь самого себя, чтобы дать ей тепло. Она больше не будет одна. Никогда.