Развод и выжженная истинность

Глава 16

Я ничего не помнила в этой бесконечной боли. Я просто молила, чтобы она прошла как можно быстрее. Как угодно! Как-нибудь! Просто чтобы кончилась… Даже если я уйду вместе с ней…

В глазах защипало — не от боли, а оттого, что даже слёзы отказывались выйти. Они застыли внутри, превращаясь в острые осколки стекла, царапающие глаза.

— Так-с… Посмотрим! — послышался старческий голос. Кто-то кряхтел надо мной.

Я почувствовала, как к моему обожжённому запястью прикоснулись холодные пальцы — не осторожно, а уверенно, как будто знали эту боль.

Надо мной склонился старичок в потрёпанной мантии, от которой пахло пылью и сушёными травами.

— Мадам, не переживайте, я уже принимал роды… — заметил его голос, хриплый, но без жалости.

Он отогнул мою рубаху. Ткань ползла вверх по коленям, обнажая живот — раздутый, с синими прожилками под кожей, будто корни чужого дерева проросли сквозь плоть.

— Вам нечего стесняться… Меня стесняться не нужно. Никого кроме нас двоих в комнате… нет…

Я мутным взглядом посмотрела на комнату, видя стражу, застывшую возле двери. Я хотела сказать: «А как же стража…», но не смогла даже выдавить ни слова.

— О, боги! — старик дёрнулся назад, глядя на свои пальцы. На кончиках проступили чёрные пятна, будто тень въелась в кожу. — Это… это не беременность! Это — тёмная магия! Проклятье! Я… я видел такое однажды… Давным-давно, в пустошах Кхал-Дора…

Я не помнила, что такое «Кхал-Дор». И мне показалось, что слово просто тут же исчезло из моей памяти, словно его стёрли.

— Нужно сообщить об этом его императорскому величеству! — крикнул старик. И тут же ласково прошептал. — Держись, деточка… Я постараюсь помочь… Но ты держись…

Старик исчез. А мне показалось, что это просто бред. Предсмертный бред, в котором я хотела быть оправданной, хотела, чтобы Гельд узнал правду. И смерть подарила мне это мнимое утешение, как дарит иллюзию объятий и родные лица. Так и мне она подарила то, чего я хотела больше всего на свете… Правду. И мысль о том, что Гельд её узнает…

Меня снова утащили в темноту чёрные щупальца боли.

— Пусть принесут мне мою сумку. Она в башне… Я пока попытаюсь удержать её…

А потом — прикосновение к животу.

Пальцы старика легли на кожу, и я вскрикнула. Не от боли. От холода. Его ладонь была ледяной, будто он только что вынул её из снега. И в этом холоде я почувствовала… движение. Что-то внутри шевельнулось — не ребёнок. Тьма. Она отпрянула от его прикосновения.

Я снова провалилась в темноту. Но вдруг — прикосновение. Другое. Не к животу.

Чья-то рука в латной перчатке коснулась моего лба. Не грубо. Осторожно. Сняла мокрую прядь волос с виска. Я не открыла глаза — не могла. Но запах… пепел и корица… мелькнул на секунду и исчез, растворившись в дыму камина.

«Это бред… Агония…» — подумала я. Ты умираешь — и мозг показывает то, чего хочешь больше всего на свете.

Старик вернулся с сумкой. Что-то прозвенело. Я приоткрыла глаза, видя, как старик достаёт кристаллы из мешочка и выкладывает на стол.

Чья-то рука стала водить по животу, а я чувствовала, как боль немного отступает… Я могла судорожно глотать воздух.

— Это ж надо! Такая редкость! — прокашлялся он, выкладывая на пол серые камни с красными вкраплениями. — Ну, не мудрено спутать с беременностью! Оно же дышит… пульсирует… как живое…