Развод и выжженная истинность

Глава 40

Я растерялась. Не от страха. От правды.

Правда была в том, что я хотела прикоснуться к нему. Хотела почувствовать под пальцами его кожу — тёплую, живую. Хотела увидеть, как дрогнут его веки, когда магия пройдёт сквозь нас обоих. Хотела знать: он всё ещё чувствует меня. Даже без метки. Даже после всего.

И эта правда была страшнее любой лжи.

Берберт подошёл ко мне. Его пальцы — узловатые, с мозолями от посоха — легли на моё плечо. Не давя. Поддерживая.

— Я был и на войне, — его голос стал тише, будто рассказывал тайну самому себе. — Лечил врагов. Тех, кто убил моих друзей. Лечил преступников, убийц — чтобы они могли предстать перед правосудием. Целительство не спрашивает: заслуживает ли этот человек жизни?

Он замолчал. Посмотрел на меня — не с жалостью. С вызовом.

— Если ты не готова… уйди сейчас. Пока можешь.

— Нет, я готова, — сглотнула я, кивая. Слова прозвучали твёрдо. Но внутри всё дрожало.

«Хорошо, — подумала я, глядя на Гельда. — Я буду представлять, что это — не он. Что это… другой человек. Незнакомец. Пленник. Кто угодно, только не тот, чьи руки помнят мою кожу лучше, чем я сама.

Может, целители так и делают. Обезличивают пациентов. Стирают лица, чтобы не видеть глаз. Иначе никак. Я тоже попробую. Надеюсь, справлюсь».

— Итак, начнём первый урок, — произнёс Берберт, раскладывая на столике кристаллы. Они лежали в беспорядке, но я чувствовала: это не хаос. Это карта. Карта боли, которую я должна научиться читать.

— А она ещё не слишком слаба? — послышался голос Гельда. Хриплый. С драконьим эхом в горле — тем самым, что раньше шептал мне в темноте: «Ты моя».

Теперь это эхо звучало как приговор.

Он прокашлялся, поправил очки — запылённые, как сама память.

— Напоминаю: заклинания, особенно первые, бывают болезненны. Очень болезненны. Маг ещё не может контролировать силу. Поэтому, пособие, ты будешь говорить, если станет невыносимо. Не из слабости. Из уважения к ученице. Чтобы она не сломала тебя раньше времени.

Гельд кивнул. Молча. Его пальцы легли на край туники — чёрной, простой, без императорских знаков. Он стянул её одним движением.

И мир остановился.

Его грудь обнажилась — широкая, покрытая шрамами. Не красивыми, романтичными. Уродливыми. Глубокими. Карта сражений, которую он носил под одеждой, как я носила шрам на запястье. Там, где раньше пульсировала метка, теперь тянулась розовая стянутая кожа — зеркало моего ожога.

Тот же размер. Та же форма.

Как будто мы оба носим один и тот же шрам — только на разных телах.

Он выжёг не только мою метку. Он выжёг свою.

Его руки легли на ремень штанов. Я сглотнула. В горле стоял ком — не из страха. Из памяти. Из того, как эти же пальцы расстёгивали мой корсет в первую брачную ночь. Как они дрожали — не от нетерпения, а от нежности, которую он пытался скрыть за маской императора.

— Нет, пока что до пояса, — остановил Берберт. — Дальше не надо. Болезни и раны ниже пояса будем учить потом. Когда руки перестанут дрожать.

Гельд опустил руки. Сел на край кровати — не как император на трон.

Расстояние между нами сократилось до вытянутой руки. Я чувствовала его тепло — драконий жар, знакомый до мурашек на коже. Раньше я прятала в этом тепле ладони, когда мёрзли пальцы. Теперь оно обжигало.

— Итак, первое заклинание, которое ты должна выучить — диагностика, — произнёс Берберт, проводя пальцем по странице фолианта. Запах пыли и засушенной полыни поднялся от пергамента. — Не все пациенты могут ответить. Некоторые лежат без сознания. Пособие. Будьте так добры — изобразите «без сознания».