Развод и выжженная истинность

Глава 56

Я лежала в полудрёме, цепляясь за последние секунды сна. В них не было тронного зала. Не было выжженной метки. Были только его руки — тёплые, без перчаток — и шёпот у шеи: «Разве может женщина быть такой сладкой? Я схожу с ума от одного твоего запаха. Обожаю, когда ты стонешь так сладко…»

Вот-вот скрипнет дверь. Прозвенит колокольчик Берберта: «Пора на занятие, девочка!»

Дверь открылась.

Колокольчик прозвенел — тонкий, хрустальный звон, будто лёд на реке под первым весенним лучом.

Я открыла глаза.

— Пора на занятия, — послышался голос.

Я вздрогнула. Сердце ударило в рёбра — не от страха. От узнавания. Этот тембр, эта хрипотца с драконьим эхом в горле… Я бы узнала его сквозь вой бури, сквозь крик толпы, сквозь собственную смерть.

Но он не принадлежал Берберту.

С колокольчиком и свитком в руке в комнате стоял Гельд. Без доспехов. В простой чёрной тунике, натянутой на плечи, покрытые шрамами. На правом запястье — ожог. Тот самый. Зеркало моего.

— А где… — прошептала я, глядя на дверь, будто надеясь увидеть за его спиной сутулую фигуру старика. — Где Берберт?

Гельд вздохнул. Не императорский вздох — величественный, полный власти. Человеческий. Усталый.

— Вчера он прибирался в башне до ночи. И у него опять приступ радикулита. Сказал, что сегодня мы занимаемся самостоятельно, пока он пытается… договориться с этой проклятой болью в спине. — Он положил свиток на стол. Его пальцы — те самые, что выжгли метку — коснулись пергамента осторожно, почти нежно. — Вот список. Если ему станет легче, придёт проверить результат.

— Нет, — я отвернулась к стене, впиваясь ногтями в ладони. — Я не хочу заниматься с тобой.

Обида. Горячая, вязкая, как смола. Она подступила к горлу, перехватила дыхание. Я ещё помнила вчерашний вечер: шаги в коридоре, голос Бонетты, сладкий, как мёд с ядом: «Мой император… Я так скучала…» А потом — его молчание. Его шаги, уводящие их прочь.

Ишь ты. Хочет на двух стульях усидеть. То ко мне в покои с кашей, то к фрейлине в объятия. Обычно женщины говорят: «Выбирай». А я не хочу, чтобы он выбирал. Если мужчина задумался о выборе — значит, ты ему не нужна. Ты — вариант. Один из многих.

Я проглотила горький ком в горле.

— Вот заклинание, — Гельд протянул мне лист. — Лечение ран. Я не понимаю эти каракули. Но Дуази сказал, ты прочтёшь.

Я взяла пергамент. Символы плясали перед глазами — закорючки, тени, древние знаки. Но потом… они ожили. Медленно, сонно, почти лениво превратились в буквы. В слова. В язык, который я никогда не учила, но знала — где-то глубоко, под кожей, в костях.

«Кровь течёт — боль уходит. Боль уходит — жизнь остаётся».

— Прочла, — сухо произнесла я, возвращаясь в настоящее. В холод. В обиду. — И где мы возьмём рану?

Гельд не ответил сразу. Он подошёл к столу, взял нож — не парадный, не украшенный драгоценностями. Простой стальной клинок. Положил его перед собой. Металл блеснул в свете каминного огня.

— Ты не будешь тренироваться на случайных людях, — его голос опустился, стал плотным, как бархат под пальцами. — Не на нищих, которых подбирают на улице и бросают обратно, когда надоест. Не на солдатах, которые не посмеют крикнуть от боли перед императором — даже если кишки наружу выползут.

Он взял нож за лезвие. Не драматично. Не для эффекта. Движение короткое, точное — как на поле боя, где порезы — часть жизни, а не повод для стенаний.

Клинок коснулся запястья. Резанул.

Кровь потекла — не алой струёй, как у людей. Чёрная. Густая. Кровь дракона.

— Ты с ума сошёл?! — вырвалось у меня. Я дёрнулась вперёд, чтобы отобрать у него нож, но он увёл руку в сторону, пряча нож за спиной.

Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только веки — на миг. Короче вздоха. Как будто он почувствовал не боль от пореза, а мою боль — ту, что рвёт меня изнутри.

Он протянул мне руку. Рана зияла — глубокая, ровная. Кровь собиралась в ладони, капала на пол.

Кап.

Кап.

Кап.

Чёрные капли на светлом ковре — как слёзы дракона.

— Лечи, — усмехнулся он. Не насмешливо. С горечью. С мольбой, спрятанной за маской гордости.

Я протянула руки. Дрожащие. Предательские. Мои пальцы зависли над раной — в сантиметре от кожи. Воздух между нами дрожал, как струна перед разрывом.

Пальцы коснулись раны — и в животе вспыхнуло то самое тепло, что я ненавидела в себе. Не от магии. От него. От запаха пепла и корицы, смешанного с кровью.

И сейчас, когда я должна была видеть в нём «пациента» — безымянное тело для практики — оно шептало: «Это он. Твой мужчина. Даже с выжженной меткой. Даже после всего».

— Нет! — мысленно закричала я. — Он больше не мой! Он выбрал Бонетту! Он слушал её сладкие слова, а не мои мольбы!

Я подсмотрела в свиток. Закрыла глаза. Прошептала заклинание — сбиваясь, путая слоги. Перед глазами — не символы. Дверь. Тень Бонетты. Её руки на его груди. Её губы, прижатые к его шее.

«Мой император…»

— А-а-а! — я отдёрнула руку, чувствуя, как меня ударило током. Не магией. Отвращением. Своим собственным.