Развод и выжженная истинность

Глава 22. Дракон

Я захлопнул дверь покоев — и только тогда позволил коленям подкоситься. Опустился на край кровати, впиваясь пальцами в колени. Я должен был проверить. Должен был потребовать у магов: «Покажите мне доказательства». Но гордость заставила поверить худшим словам — потому что легче было ненавидеть её, чем признать: я боялся правды. Боялся, что она действительно умирает, а я не рядом… Кулак врезался в матрас. Тупо. Бессильно. Гордость императора убила доверие мужа — и чуть не убила её.

Она лежала на роскошных подушках, под роскошным одеялом. Такая хрупкая, такая маленькая… Я сидел рядом с ней, перебирая ее холодные тонкие пальцы.

— Она выживет? — спросил я, боясь услышать ответ.

— Не могу ничего обещать, — вздохнул Дуази. — Я бы рад что-то пообещать. Но обычно как пообещаешь, а потом не сбудется…

Я шумно втянул воздух.

— Почему маги не смогли определить проклятье? — спросил я, понимая, что все было бы иначе, если бы магический совет объявил всем, что это — проклятье, а не беременность. Тогда бы я не выжигал метку, не обрекал бы ее на смерть и боль…

— Хороший вопрос! Когда я был ректором, у меня такого произвола не было. А сейчас образование скатилось до… — старый Дуази постучал по столу костяшкой. — Теперь главное — уметь красиво говорить. Сейчас “красиво говорить” ценится куда больше, чем умение исцелять. Тем более, что магический совет специализируется на боевой и декоративной магии. Целительство считается „низким искусством” — его изучают поверхностно, лишь для поддержания имиджа…

Я смотрел на старика с уважением. На его потертую мантию, на его узловатые пальцы, на которых не было перстней, сверкающих магией. И вспоминал тех напыщенных умников из магического совета, которые выглядели так, словно нацепили на себя половину сокровищницы.

“Не переживай, милая… Ты главное — очнись… А я устрою им последний экзамен!”, — шептал я, прижав ее пальцы к своему лицу.

Ее безвольная рука норовила упасть обратно на кровать.

— Это очень хитрое проклятье… Вам повезло, что я его уже видел, — заметил старик, нарушив тишину. — Оно долго и упорно маскируется под беременность. Маги называют его “грызь”. Не совсем благозвучное слово, но отражающее суть. Оно грызет изнутри. Так что если ты зевал на уроках в Академии и не имел обширной практики, то вряд ли ты его распознаешь. Я и сам увидел его слишком поздно. Черные вены на животе — это первый признак. Только появляется он незадолго до смерти…

Старик промолчал, словно хотел сказать что-то еще… Но так и не решался.

И тут она открыла глаза. Тяжело, словно это движение требовало от нее всех усилий.

Увидев меня, ее глаза округлились. На мгновенье я увидел вспышку радости. Но нет, ее взгляд вдруг стал холодным.

Я молчал. Император не просит прощения. И я не знал, кто я сейчас. Просто Гельд или все еще император.

Слова, которые рвались из меня, были тяжелыми. Я мог тысячу раз повторять их про себя, но ни разу вслух.

— Прости меня, — прошептал я.

Она посмотрела на меня и промолчала. Я видел ее обожженную руку.

— За что? — послышался ее слабый голос.

Я наклонился, прислушиваясь к ее словам. Несмотря на слабость, в них звучала горькая насмешка.

— За то, что ты мне не поверил? За то, что принял сторону придворных? За то, что я терпела не просто боль, а еще и насмешки? За то, что стояла на коленях перед троном, слышала глумливые шуточки? За то, что ты заставил меня через боль смотреть на казнь, как на твоих коленях сидела Бонетта? Не много ли поводов для одного скромного “прости”? Ах, я забыла… Это же императорское “прости”. Оно особенное.