Развод и выжженная истинность

Глава 54. Дракон

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком замка — слишком тихим для того, чтобы заглушить эхо её дыхания за стеной. Я стоял в коридоре, прижав лоб к холодному базальту, и вдыхал — не воздух, а призрак её запаха: лилии, смешанные с горечью пота после магии, с теплом кожи, которую только что касались мои губы во сне. В штанах натянулась ткань — жёсткая, предательская. Я сжал зубы, впиваясь когтями в ладони до крови. Сдержись. Она спит. Не смей возвращаться.

Именно в этот миг от стены отделилась тень.

Бонетта.

Её платье прошелестело, словно крылья бабочки. Золотые нити в вышивке отражали свет магических светильников — холодный, синеватый, будто лунный свет над пустошами Самраи. Она пахла не собой. Пахла двором: мускусом, которым приправляют сплетни, и розовой водой, под которой скрывается пустота.

— Ты? — мой голос вырвался хриплым, с драконьим эхом в горле. — Что ты здесь делаешь?

Она улыбнулась. Не губами — глазами. Бесстыжими, покорными, лживыми. Точно так же смотрела в тронном зале, когда я выжигал метку с запястья Корианны. Тогда я не заметил. Теперь замечал всё.

Её пальцы потянулись к моему камзолу — тонкие, ухоженные, с ногтями, отполированными до жемчужного блеска. Они теребили пуговицу у горла, и под кожей на затылке мгновенно проступила чешуя. Не от желания. От отвращения. Дракон внутри зарычал — тихо, с надрывом: «У-у-убери ее с глаз долой!»

Я схватил её запястья. Кости хрустнули под пальцами — не сильно, но достаточно, чтобы она вздрогнула. Её глаза расширились: не от боли. От испуга.

— Я соскучилась, мой император… — прошелестела она, и голос её был сладок, как мёд с ядом белладонны.

Я обернулся на дверь. За ней — тишина. Но я чувствовал: она спит, свернувшись калачиком на боку, с ладонью, прижатой к губам — так она всегда спала, когда думала, что я не вижу.

— Я не звал тебя, — процедил я, отпуская её у поворота, где факелы горели тусклее. Тени здесь были гуще — как будто сам камень вбирал в себя грязь тех, кто проходил мимо. — Ты не должна быть здесь.

Раздражение вспыхнуло во мне жаром — не драконьим. Человеческим. Грязным. Я схватил Бонетту за плечо и повёл по коридору, прочь от двери.

Мои пальцы впивались в бархат её платья — дорогой, импортный, с запахом чужих садов.

Она подалась вперёд. Грудь вздымалась под корсетом — искусно, как на картине. Но дракон во мне не дрогнул. Ни единого удара сердца. Ни вспышки жара в паху. Только холод. Ледяная пустота там, где должно было гореть пламя.

— Я была уверена, что вам понравилась та ночь… — прошептала она, и в её голосе дрогнула нотка сладкого томления.

— Ложь, — отрезал я, и в горле вспыхнул жар. Не для неё. Для той, за дверью. Для женщины, чьи пальцы только что жгли мою кожу магией — и в этом ожоге было больше нежности, чем во всех прикосновениях Бонетты.

Она набрала воздуха. Сжала кулаки. И вдруг — сломалась. Не красиво. Грязно. Как ломается кукла, когда нити рвутся не по сценарию.

— Стала бы я бегать за вами, как… как последняя шлюха… — слёзы потекли по щекам. Настоящие. — Стала бы я унижаться… караулить вас возле дверей вашей бывшей супруги…

— Не бывшей, — голос мой опустился до шипения. До того звука, что слышали враги перед смертью на поле боя. — Корианна — императрица. Моя жена. Моя любимая жена.

— Значит, вы просто поиграли мной и выкинули? Да? - прошептала она, а ее голос вздрогнул от слез.

В эту же секунду она опустилась на колени, сминая роскошное платье.

— Я никогда никого не умоляла о еще одной ночи, - прошептала она, опустив голову. — Никогда ни перед кем не ползала на коленях… Только вы… Неужели вам плевать на меня… Неужели вам все равно, что я сейчас стою перед вами на коленях и умоляю хотя бы о поцелуе…

Она спрятала лицо в руках.

— Вы бессердечны, - заплакала она, а потом подняла на меня полные слез глаза. — Я молю вас… еще один поцелуй… Хотя бы поцелуй… Я… я жить без вас не могу… Вы можете унижать меня как хотите… Можете даже вытереть об меня сапоги… Я все стерплю… Даже если вы ударите меня… Или позовёте стражу… Но будьте милосердны к моему сердцу!

— Нет, — сказал я, не шевелясь. Не протягивая руки. Не опускаясь до её уровня. — Вставай. И уходи. Сама.

Она замерла на коленях. Слёзы застыли на ресницах — не от боли. От шока. Никто не оставлял её на коленях. Никто не позволял ей остаться униженной — все всегда поднимали, обнимали, прощали…

Но я не все.

Я стоял над ней — не как победитель. Как тот, кто даже не заметил битвы. Её слёзы не были моей проблемой. Её колени — не моей собственностью. Её боль — не моей ответственностью.

— Ты не моя жена, — тихо произнёс я, глядя мимо неё — на дверь, за которой дышала она. — А ещё я прекрасно помню, как ты громче всех смеялась над ней, когда она стояла на коленях перед троном.

Бонетта побледнела и поднялась сама. Медленно. Платье, смятое в коленях, слезы на щеках — следы её унижения.

Она посмотрела на меня, а потом перевела взгляд на коридор, где пряталась дверь Корианны. Развернувшись, Бонетта направилась прочь, растворяясь в темноте дворца, словно призрак.