Развод и выжженная истинность

Глава 64

— Тебе оставить охрану? — резко произнёс Гельд, уже поворачиваясь к двери. Его рука сжалась в кулак и покрылась чешуей — не от угрозы, а от внутреннего напряжения. Каждый мускул тела кричал: «Я не должен уходить. Но я должен».

— Не надо, — произнесла я твёрдо, поднимаясь с кровати. Мои пальцы сами потянулись к ожогу на запястье — привычный жест, который я уже не замечала. — Я умею лечить так, что врагам мало не покажется. Хоть что-то у меня получается хорошо.

Он замер. Взглянул на меня — не как на раненую птицу, а как на женщину, которая только что встала с колен. В его янтарных глазах мелькнуло не одобрение. Уважение. Тёмное, драконье, рождённое в огне битв.

— Ты уверена? — хрипло спросил он.

— Я — императрица, — грустно ответила я. — Даже когда стою на коленях. Даже когда меня волокут по полу. Даже сейчас.

Он кивнул. Коротко. Резко. И вышел — отдавая приказ страже стоять у двери, но не входить без моего зова. «Она сама решит, кого впускать», — услышала я сквозь щель.

И в этих словах было больше защиты, чем в десятке мечей.

Я осталась одна.

Лежала на кровати, глядя в потолок, где танцевали тени от камина. Могу сбежать, — шептал разум. Могу хлопнуть дверью. Могу уйти в ночь и никогда не оглянуться. Могу сказать: «Всё. Хватит».

Но куда бы я ни ушла — мне бы снились придворные, их смех, моя боль. Снился бы он. Снился бы позор в тронном зале, когда я стояла на мраморе с огромным животом, а весь двор смеялся над моей болью.

Я не сбежала.

Потому что бегство — это признание поражения. А я — императрица. Даже с выжженной меткой. Даже с пустотой внутри. Даже когда мир рушится вокруг — я остаюсь на троне. Пусть этот трон сейчас — моя кровать. Пусть корона — шрам на запястье. Но я всё ещё королева собственной души.

Я вздохнула — глубоко, до дна лёгких, как учил Берберт: «Дыхание — первый шаг к исцелению».

И в этот момент — стук.

Тихий. Наглый. Словно тот, кто стучит, уже считает эту дверь своей.

— Не велено пускать! — хрипло рыкнул стражник.

— Кто там? — спросила я, не вставая. Голос звучал спокойно. Холодно. Как лезвие, вынутое из ножен. Я потом подумала, а не слишком резко я ответила? А вдруг там Берберт?

— Я бы хотела поговорить с её императорским величеством, — пропела Бонетта. Её голосок — сладкий, как мёд.

Я медленно поднялась. Натянула платье-халат — белое, простое, без вышивки. Императрица не нуждается в украшениях. Её сила — в осанке. В взгляде. В молчании.

Рука скользнула по тумбочке. Пальцы нащупали холод стали — кинжал который еще недавно впивался в его руку и грудь, чтобы я могла научиться исцелять раны. Я спрятала его в складках халата. Не для удара. Для веса. Чтобы помнить: я не беззащитна.

— Пусть войдёт, — выдохнула я.

Дверь открылась.

Бонетта вошла — не как просительница. Как победительница. Её золотые волосы были уложены в сложную причёску, платье облегало стан, подчёркивая изгибы. Но в глазах надменность, а на губах триумфальная улыбка.

— И что за повод для радости? Куда садишься? Я тебе разрешения не давала! — спросила я, опускаясь в кресло. Не приглашая её сесть. Заставляя стоять.

Она усмехнулась. Улыбка не коснулась глаз — они остались пустыми, как два колодца без воды.

— Ах, ваше величество, — прошелестела она, прикасаясь пальцами к животу. Плоскому. Незаметному. Но её жест был театральным — будто она уже носила в себе наследника империи. — Я беременна. От императора. И считаю, что вы должны об этом знать.

Воздух в комнате сгустился. Камин треснул — искра упала на пол, зашипела и погасла.

— Да неужели? — Я не шевельнулась. Не дрогнула. Только подняла бровь — тот самый жест, которым Гельд останавливал целые армии. — И когда это ты успела? В ту ночь, когда он вышвырнул тебя из своих покоев?

Её улыбка дрогнула. На миг. Меньше вздоха.

— В ночь казни, — вздохнула она, прижимая ладони к животу. — Точнее, после… Когда он вернулся один. Опустошённый. И я… я утешила его.

— Ах, утешила, — протянула я, и в моём голосе зазвенел лёд. — Я не верю.

— А зря, — её пальцы сжали ткань платья. Белые костяшки. Нервы. — Только что беременность подтвердилась у мага. Я хотела бы порадовать этой новостью императора! Вы… вы почему смеётесь? Вы мне не верите?

Я откинула голову и рассмеялась. Не громко. Тихо. Горько. Как смеются над глупостью, которая слишком мала, чтобы её ненавидеть.

— Знаешь, кто ты? — спросила я, глядя на неё сверху вниз. Не с презрением. С жалостью. Самой страшной жалостью — той, что убивает гордость. — Ты — дура. Дорогая моя. Прекрасная, ухоженная и совершенно безмозглая дура.

Она вздрогнула. Губы дрогнули, словно готовые выплюнуть яд.

— Я прекрасно знаю, что той ночью ничего не было, — продолжила я, наклоняясь вперёд. Мои пальцы легли на подлокотник кресла — рядом с кинжалом, но не касаясь. — Потому что я видела.

Её глаза расширились. Не от страха. От непонимания.

— Видела? Как ты могла видеть? Ты была в башне! - она резко перешла на “ты”, хотя я ей этого не позволила.

— Магия целительства — штука странная, — мягко произнесла я, глядя на свои пальцы. — Иногда, когда лечишь человека… ты видишь то, что он скрывает. Даже от себя. Особенно — от себя.

Я замолчала. Дала словам осесть. Дала ей почувствовать холод, который уже полз по её спине.

— Я видела, как ты стояла перед ним голая, — продолжила я тихо. — Как извивалась, как целовала его штаны… как умоляла. А он стоял. Молчал. Смотрел на дверь — ту самую, за которой лежала я. И в его душе не было желания.

Бонетта побледнела. Её руки опустились с живота — будто тот вдруг стал ей чужим.

— Врёшь, — прошептала она, задыхаясь. — Ты врёшь!

— А ещё я знаю одну вещь, — я улыбнулась. Не злорадно. Почти ласково. — Которую не знала ты. Мой муж никогда не спит с женщиной в штанах.

Она замерла. Глаза — круглые, как блюдца.

— Почему? — выдавила она.

Видела бы она себя в зеркале. У нее сейчас такое глупое лицо!

— Потому что ему натирает, — я пожала плечами, будто объясняя ребёнку простую истину. — Ему неудобно. Мы пробовали — не получилось. Вот такая маленькая тонкость, которую ты не учла. Так что штаны он снимает сразу. Всегда. И да, ремень обычно он вытаскивает. Так скажем, маленькие приятные предпочтения… Считай, это его капризом… Я провела пальцами по запястью, все еще глядя на нее.

Бонетта стояла и молчала. Она явно рассчитывала, что я буду плакать, устрою истерику, соберу вещи и уйду… Но нет…

— А то, что ты расстегнула ремень… — я покачала головой с лёгкой усмешкой, — …это ещё не повод думать, что что-то было. Вот такая вот маленькая тонкость. Нюанс. О котором ты даже знать не могла. Но о котором знаю я, поскольку не первый год сплю с этим мужчиной.

Она отступила. Шаг. Второй. Её лицо исказилось — не слезами. Ужасом. Ужасом того, кто понял: её разоблачили не доказательствами. Знанием. Знанием тела мужчины, который никогда не был её.

— Ты… ты лжёшь! — выкрикнула она, но голос предал её — сорвался на фальцете. — Он сам говорил мне… он говорил, что хочет меня!

— Он говорил тебе «уходи», — тихо произнесла я. — А ты услышала то, что хотела услышать. Как и тогда, в тронном зале. Ты всегда слышишь только себя, Бонетта. Даже когда весь мир кричит тебе правду.

Она развернулась к двери — готовая бежать, но там уже стояла стража.

— Держите ее, - произнесла я, вставая с кресла. — Дай-ка я посмотрю тебя, дорогая моя… Заодно и узнаем, кто у нас счастливый папочка…