Развод и выжженная истинность

Глава 39

Я сидела на краю кровати, впиваясь пальцами в бархатный край одеяла. Ночь за окном была чёрной, как пепел после пожара — без луны, без звёзд, без надежды. Но я не ложилась спать. Сон означал одиночество. А одиночество — воспоминания. Его руки на моей талии. Его шёпот в темноте.

Я хотела учиться. Хотела, чтобы магия заполнила эту пустоту внутри — ту самую, где раньше билось сердце, верившее в любовь. Хотела, чтобы заклинания выжгли из памяти его запах — пепел и корицу. Его прикосновения. Его дыхание на моей шее. Всё.

Лишь бы забыть, — повторяла я про себя, как мантру. Лишь бы стать кем-то другим. Кем-то, кому не больно вспоминать.

Дверь скрипнула.

На пороге возник Берберт, согбенный под тяжестью книг, будто несёт на плечах всю мудрость павших империй. Он раскладывал фолианты на столике с почти священным ритуалом.

— У меня для вас есть хорошая новость! — его голос звенел, как колокольчик над дверью старой лавки. — Я нашёл нам пособие.

— Пособие? — переспросила я, глядя на его сияющее лицо. В его глазах — светлых, как зимнее небо над горами — плясали искры.

— А вы что? — он поднял седые брови, и морщины на лбу собрались веером. — Хотите тренироваться на подушке? Как в Академии? Десять лет колдуете над пухом, а потом при виде живой раны падаете в обморок? Целительство — не игра в куклы, девочка. Оно требует плоти. Крови. Дыхания.

— Нет, нет, нет, — замотала я головой. — Конечно же, я так не хочу.

— Были времена, когда маги охотились на пособия… — его голос стал тише, будто рассказывал тайну самому себе. — Богачи платили за каждый сеанс. Не пациент доктору — доктор пациенту. А бедняки… бедняки искали калек на улицах. Перед экзаменами пропадали нищие. Идёшь — и видишь: пустой угол, где вчера сидел старик с гнилой ногой. Сегодня — ни следа. Только ветер шуршит мусором.

Он усмехнулся — горько, безрадостно.

— Однажды я шёл ночью. Из тени вытянулась рука — костлявая, в язвах. «Подайте монетку!» — прохрипел голос. Я наклонился… и он увидел мою мантию. Целительскую. О, как он бежал! Даже костыли забыл. Потом я нашёл их у стены — два обломка дерева, обмотанных тряпками.

Берберт покосился на дверь, а потом скомандовал:

— Пособие! Войдите!

Берберт покосился на дверь. Его пальцы легли на посох — не для опоры. Для ритуала.

— Пособие! — скомандовал он. — Войдите!

Дверь открылась.

И на пороге возник он.

Гельд.

Не император в парадных доспехах. Не дракон с расправленными крыльями. Просто мужчина. В простой тёмной тунике, с обнажёнными предплечьями. На правом — шрам. Розовый, уродливый, точно такой же, как на моём запястье. Зеркало моей боли. Отпечаток его раскаяния.

Мои глаза расширились. Пульс ударил в виски — раз, два, три — как барабан перед казнью. В животе что-то дёрнулось — не сердце. Глубже. Там, где проклятие выгрызло плоть, осталась пустота. И эта пустота сейчас наполнилась жаром. Предательским, ненавистным жаром.

Тело помнит, — прошептал голос внутри. Тело не умеет ненавидеть. Оно умеет только хотеть.

— Я… я не хочу… его, — выдавила я, не отводя взгляда от пола. От узора на ковре — золотых драконов, сплетённых в бесконечный узор. Те же драконы, что выжжены на стенах тронного зала. Те же, что смотрели, как он выжигал мою метку.

— Что вы сказали? — голос Берберта стал ледяным. Он захлопнул книгу — не резко, а с достоинством. Звук прозвучал как приговор. — Что я слышу от целителя? «Я не хочу лечить»?

Я замялась. Подняла глаза — сначала на книгу, потом на старика. Его лицо было спокойным. Но в глазах — разочарование. Не гнев. Хуже. Разочарование того, кто верил.

— То есть мы выбираем? — его пальцы легли на обложку фолианта. На коже — шрамы от ожогов. От чужой боли, принятой в себя. — Кого лечим, а кого нет? Этого — да, а этого — нет, потому что он причинил боль? Потому что сердце ноет при виде его шрамов?

Он поднялся. Медленно, с болью в суставах — но спина выпрямилась. Не старик. Воин.

— Тогда идите в Академию. Там тоже выбирают. Богатого — лечу. Бедного — нет. Врага — нет. Друга — да. Я не хочу тратить силы и время на человека, который будет выбирать пациента! Вперед! В Академию! Плодить тупость и жадность!

Он замолчал. Посмотрел на меня — не с жалостью. С вызовом.

— Целительство не про прощение. Не про любовь. Оно про боль. Про умение держать в руках чужую боль — даже если эта боль причинена тебе. Особенно — если причинена тебе. Потому что только тогда ты поймёшь: боль не имеет лица. Она просто есть. Как дыхание. Как тьма за окном.

Я смотрела на Гельда.

Он стоял неподвижно. Руки опущены. Глаза — янтарные, с вертикальными зрачками — смотрели на меня. Не с надеждой. Не с мольбой. С готовностью. Готовностью принять всё. Мою ненависть. Мою боль. Мои руки на своей коже — даже если эти руки дрожат от отвращения.

— Я немного… не это имела в виду, — прошептала я, тяжело дыша. — Просто…

Слова застряли в горле. Как осколки стекла.