Развод и выжженная истинность

Глава 62

Его руки обвили меня — не как оковы. Как якорь.

Я не плакала. Не кричала. Просто обмякла в его объятиях, как тряпичная кукла, из которой вынули набивку. Его подбородок лёг на макушку, дыхание коснулось волос — тёплое, живое, настоящее. Я вдыхала пепел и корицу. Запах дракона. Запах моего дракона.

И впервые за час почувствовала: я не одна в этой пустоте.

Мы сидели на кровати — он прислонился спиной к изголовью, я — между его ног, прижатая к груди. Его сердце билось под моей щекой: тяжело, неровно, с перебоями. Каждый удар — признание. Я здесь. Я с тобой. Я не уйду.

За окном темнело. Пламя в камине переходило от ярко-золотого к тускло-бордовому, отбрасывая на стены тени, похожие на драконьи крылья. Я смотрела на них и думала: это конец. Это правда. Никаких детей. Никаких маленьких ручонок, цепляющихся за доспехи. Никаких глаз цвета весеннего неба.

Пустая колыбель. Навсегда.

Слёзы не шли. Они высохли внутри, оставив соль на веках и ком в горле. Я просто лежала и чувствовала его тепло — как последний луч солнца на снегу перед вечной зимой.

Он не говорил «прости». Не говорил «всё будет хорошо». Просто держал. Его пальцы перебирали мои волосы — медленно, почти незаметно. Иногда останавливались на затылке, массируя напряжённые мышцы. Иногда скользили к шее, касаясь пульса — проверяя: ты жива. Ты дышишь. Ты здесь.

Я закрыла глаза.

И впервые позволила себе не бороться с болью. Просто быть в ней. Как в тёмной воде — не тонуть, а лежать на дне, глядя вверх сквозь толщу.

Прошёл час. Может, два. Я не считала. Время потеряло значение. Осталось только: его дыхание над ухом, моё — на его груди, и эта тишина между нами — не пустая, а наполненная. Ты моя, — говорила тишина. Даже с пустотой внутри. Даже без будущего. Ты — моя.

Скрип двери разорвал завесу.

На пороге стоял Берберт, опираясь на посох. Его глаза — светлые, как зимнее небо — сразу всё поняли. Он просто прислонил посох к стене и тихо, как к раненому зверю, подошёл к кровати.

— Я показал ей, — хрипло произнёс Гельд, не отрывая подбородка от моей макушки. — Про то, что она не сможет иметь детей…

Старик опустился в кресло напротив. Его пальцы — узловатые, покрытые шрамами от ожогов — легли на край одеяла. Не на меня. Не навязчиво. Просто рядом.

— Бедная девочка, — прошептал он, и в этом шёпоте не было жалости. Было сочувствие — тяжёлое, как камень на груди. — Милая, я понимаю, что ты чувствуешь… Но я что-нибудь придумаю. Обещаю. Мы с Ревматизмом уже занимаемся этим вопросом. Я же здесь?

Я повернула лицо к плечу Гельда. Не от стыда. От того, что в горле стоял такой ком, что я боялась открыть рот.

— Вы просто хотите меня утешить, — выдавила я сквозь сжатые зубы.

— Неправда, — мягко возразил Берберт. — Утешение нужно тем, кому уже ничто не поможет. А тебе — нет. Ты жива. Ты дышишь.

Он сделал паузу. Посмотрел на Гельда — на его обожжённое запястье, на шрамы под рубашкой.

— Понимаешь, девочка, всё, что я знаю, было изучено на людях. На их плоти, их крови, их боли. Но тут речь идёт о драконе. О связи, которую никто не исследовал. Так что… всё может быть иначе. Двойка тебе. Поздравляю с первой двойкой. Я что задавал прочитать? А ты прочитала? Нет… А там, между прочим, написано… надежда — вот самое главное, что есть у целителя. Именно благодаря ей он берётся за самые страшные раны, за самые сложные случаи. Это то, что не должно угасать… Настоящий целитель всегда держит вот здесь…

Он ударил себя кулачком в сухонькую грудь.

— …надежду. Без неё ты не целитель. Без неё ты не попытаешься вытащить с того света человека… Тебя просто выжрёт тьма отчаяния. Если бы не надежда, то я бы не пытался спасти тебя в башне. Было уже поздно. Я видел, что слишком поздно… Но…

Глаза Берберта посмотрели на меня строго.

— …надежда! — прошептал он и осмотрел меня с ног до головы. — Вот моя надежда сидит и со мной разговаривает. Спорит ещё, пререкается… Но именно благодаря надежде ты осталась жива… Мы спасли тебя… Вдвоем… С императором.

— Что? — прошептала я.

— Да, тем стражником, который сидел с тобой, был он. Тем, кто помогал мне… Я понимаю, я не должен был этого рассказывать, но знай. В ту ночь он был рядом.

— Почему ты не снял шлем? — прошептала я.

— Я не мог, — послышался выдох.

— Да плакал он. Я слышал, — прокашлялся Берберт. — Стоит, сопит, зубы крошит…

Я вспомнила стражника, который гладил меня, который бережно укладывал меня на пол, вспомнила, как в прорезях для шлема мне померещились жёлтые глаза. Вспомнила, как на секунду почувствовала его запах…

— А теперь можете дуться на меня за правду, но я оставлю вас. Мы с Радикулитом тут лишние. А домашнее задание: научиться исцелять раны. Завтра проверю. Нечем заняться? Учись.

Он поковылял к посоху.

— Вот, дружочек, прогулялись… Теперь идём лечиться… Не-не-не… Только не отдышка… Вот одышка мне не нужна. Точнее, была нужна раньше… Мы же с тобой во дворец пришли работать, а не в бордель. Вот там одышка очень нужна… — ворчал он, прикрывая дверь.

Дверь закрылась. Тишина вернулась — но уже другая. Не пустая. Наполненная надеждой — тонкой, как паутина, но настоящей.

Мы сидели так ещё час. Может, два. Просто дышали. Его пальцы перебирали мои волосы. Мои пальцы впивались в кожу — не от боли. От страха отпустить. Мне казалось, что если он встанет и уйдёт, то я останусь одна в этом холоде… И я не хотела, чтобы он уходил. Теперь не хотела…

И в этой тишине что-то внутри начало меняться.

Не боль ушла. Нет. Боль осталась — глубокая, как шахта после обвала. Но рядом с ней появилось что-то новое: мысль.

Может, судьба не случайно привела меня к целительству?

Я вспомнила Берберта, который принимал чужую боль в себя. Вспомнила его слова: «Ты привыкла к боли. Значит, сможешь стать целителем».

Может, это знак? Не утешение. Не компенсация. А… смысл.

Очень хочется в это верить.

Я отстранилась — чуть-чуть. На ладонь. Посмотрела на книги на столе, на свитки, на потрёпанный фолиант с заклинаниями.

— Так, — прошептала я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Ладно.

Голос был ломаный, хриплый. Но мой.

Почти уверенный, почти твёрдый, почти как раньше.

— Давай с самого начала. Магия исцеления ран, — прошептала я, шмыгая носом.

Я потянулась к свитку — тому самому, с каракулями, которые я не смогла сразу прочесть вчера. Теперь символы не плясали. Они лежали спокойно, ожидая.

— Я понимаю, что умирать можно бесконечно долго, — прошептала я, разворачивая пергамент и украдкой вытирая слезы. — Так же как и прокручивать в голове мысли о том, как же так получилось… Но от этого никакой пользы не будет.

Я подняла глаза на Гельда. Его янтарные зрачки смотрели на меня — не с жалостью. С восхищением. С болью, которую он нёс за меня.

— Нужно быть сильной. Нужно двигаться дальше… Правда? — прошептала я, чувствуя, как мой голос дрогнул.

— Да, — прошептал он, едва заметно улыбнувшись.

Его губы коснулись моего лба — нежно, почти свято. Не поцелуй. Обещание.

Я вытерла последние слёзы.

— Итак, раны… — сломанным голосом произнесла я, делая глубокий вдох. — Может, однажды я смогу исцелить себя?

— Может, — ответил он тихо, но так, словно был уверен в моих силах. — Но даже если нет — ты мой ответ знаешь.

Я смотрела на него и вспоминала: как он стоял перед картой империи, как отдавал приказы, как говорил: «Я удержу каждую пядь земли». Я знала, что для него значит корона. Что он воевал не ради славы — ради наследия. Ради тех, кто придёт после.

И сейчас он готов бросить всё это в огонь. Ради меня.

Ради женщины с пустотой внутри.

— Только осторожней… — прошептала я, глядя на кинжал в его руке. — Не… не сильно режь. Не глубоко. Пожалуйста…