Развод и выжженная истинность

Глава 57

Сердце гулко стучало в висках. Пальцы подрагивали, а я прижимала руки к груди.

— Ничего страшного, — его голос был тише шёпота. Он сел в кресло напротив, положил кинжал на столик. Здоровой рукой прикрыл рану — не чтобы скрыть. Чтобы остановить кровь. — Пробуй ещё. Если затянется — я обновлю.

Обновлю. Слово, от которого по коже поползли мурашки. Не сделаю ещё раз.

Обновлю. Как будто боль — не наказание, а ритуал. Как будто его тело — алтарь, на котором я должна научиться читать язык исцеления.

Я посмотрела ему в глаза. Янтарные. С вертикальными зрачками — как у зверя в темноте. В них не было страха. Не было мольбы. Была готовность. Готовность принять мою боль — даже если я направлю её на него.

— Зачем? — прошептала я, и голос предал меня — дрогнул на последнем слоге. — Зачем ты полез во всё это? Зачем режешь себя? Чтобы я пожалела? Чтобы я простила?

У меня сбилось дыхание. Сердце билось так громко, что, казалось, он слышит каждый удар. Бум-бум. Бум-бум. Как барабан перед казнью.

— В смысле? — уголки его губ дрогнули. Не в усмешке. В боли.

— Ты ещё не поняла? — он наклонился ближе. Не вторгаясь в пространство. Просто становясь ближе. — Ты мне нужна… Как воздух. Как огонь в жилах. Как память о том, кем я был до трона. Понимаешь?

— Я слышала вчерашний разговор, — упавшим голосом произнесла я. И тут же передразнила Бонетту — высоким, фальшивым тоном: — «Ах, мой император! Я так скучала!»

Гельд замер. На мгновение — полное безмолвие. Даже огонь в камине перестал трещать.

Потом — усмешка. Горькая. Усталая.

— Знаешь, что я хотел бы сказать тем, кто решился подслушивать? — его пальцы сжали подлокотник кресла. Когти — настоящие, драконьи — прорезали дерево. — Дослушай до конца. А то взяли моду: услышали половину — и сделали выводы. А правда… правда всегда прячется в той части, которую ты не дослушал.

Он поднял раненую руку. Кровь снова потекла по запястью — чёрная, густая, живая.

— Ты хочешь знать мою тайну? — его голос опустился до шипения. До того звука, что слышали враги перед смертью. — Моя тайна в том, что я отверг её. Встал. Оттолкнул. Сказал: «Уходи. Или я сам тебя вышвырну». А ты… ты ушла раньше. Не дослушала. И теперь носишь в себе яд — не её. Свой собственный. Яд недослушанной правды.

Он протянул мне руку. Рана зияла — открытая, уязвимая, честная.

— Лечи, Корианна. Не как императрица. Не как обиженная жена. Как целительница. Потому что целительство — это не про прощение. Это про правду. А правда… — его зрачки сузились до тонких щелей, — правда всегда болит сильнее лжи. Теперь я это знаю как никто другой.

От его слов я вздрогнула — не всем телом. Внутри. Там, где проклятие выгрызло плоть, осталась пустота. И в эту пустоту ударила его фраза — холодной иглой, вонзившейся глубже костей.

— И тебе ли этого не знать? Тебе ли не знать, каково это — знать правду, но видеть, что ее не слышат? — произнес Гельд. — Когда внутри все кричит: «Я знаю правду! Почему меня не хотят услышать?!». И сейчас мы с тобой поменялись ролями.

Я молчала. Сжала зубы так, что в висках застучала кровь — глухой, упорный барабан паники. Не слушай. Не верь. Это манипуляция. Императорская ловушка.

Но тело предало меня глубоким выдохом. В животе вспыхнуло тепло — то самое, что я ненавидела в себе.

— Теперь я пытаюсь сказать тебе правду, — продолжал он, наклоняясь ближе. Не вторгаясь. Просто становясь ближе. — Теперь я стою на моральных коленях. И молюсь, чтобы ты её услышала… Чтобы в тебе что-то дрогнуло — не разум. Сердце. Чтобы ты услышала не только свои мысли, а правду.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони — острые, как осколки зеркала, в которое я больше не смотрела. Не дрогни. Не сдавайся. Ты видела Бонетту на его коленях. Ты слышала её голос: «Мой император…»

— Но ты не видишь ничего, кроме «измены», — его голос стал тише. Больнее. — Как тогда я в тронном зале. Я видел только «измену». Потому что боялся тебя потерять больше всего на свете. Потому что каждый день думал о тебе… Потому что гнал солдат на смерть, зная, что каждая победа приближает твой поцелуй…

«Гнал солдат на смерть ради поцелуя».

Фраза провернулась внутри, как ключ. Что-то внутри щёлкнуло. Не доверие. Не прощение. Просто… трещина во льду. И сквозь неё — холодный ветер правды, от которого перехватило дыхание.

Я попыталась сглотнуть. Горло сжала рука — невидимая, ледяная. Он говорит правду. Он всегда говорил правду. А ты не дослушала.

— Ну что ж, — Гельд усмехнулся. Горько. Устало. — Я считаю, что наказание достойное. Теперь на твоём месте я…

— Я что-то не вижу, чтобы ты стоял на коленях перед всем тронным залом и терпел насмешки, — буркнула я, чувствуя, как внутри что-то пошатнулось. Не стена обиды. Доверие к себе. Тот самый фундамент, на котором я строила свою правоту. А теперь он треснул — и под ним зияла бездна: а вдруг я ошиблась?

Гельд откинулся на спинку кресла. Его пальцы сжали подлокотник — когти прорезали дерево, оставляя чёрные царапины.

— Ммм, — многозначительно протянул он. — А ты думаешь, сплетни во дворце не распространяются? Что император забросил все государственные дела, занимается ими урывками, отказался принять послов из Самраи — тех самых, с кем воевал девять месяцев — а всё ради того, чтобы лишнюю минуту провести рядом с женщиной, которая смотрит на него как на палача?

Он поднял раненую руку. Кровь снова потекла по запястью — чёрная, густая, живая.

— Они шепчутся за моей спиной, Корианна. Говорят: «Император сошёл с ума. Бросил трон ради больной женщины». А я слушаю — и молчу. Потому что каждый их шёпот — это цена за то, чтобы ты снова взглянула на меня без ненависти.

Он протянул мне руку. Рана зияла — открытая, уязвимая, честная.

— Это мои колени. Не каменные плиты тронного зала. А моё достоинство. Моя гордость. Моя императорская честь. Я положил их к твоим ногам — и ты даже не заметила.

Мои пальцы сами потянулись к ране. Дрожащие. Предательские.