Развод и выжженная истинность

Глава 52

— А что ж вы себя не вылечите? — прошептала я, чувствуя, как призрачная боль до сих пор аукается по телу.

— Может, я жду, когда у меня ученица научится. Сам себя целитель лечить не может… Разве что рану какую залечить. Но раны мы будем проходить на следующем занятии…

Берберт дал мне какую-то травяную настойку, а я сделала глоток, давясь от ее горечи.

— На сегодня занятие окончено, — усмехнулся старик, поглядывая на Гельда. — Пособие, будьте так любезны…

Он нехотя отпустил меня, уложив на кровать. Чувство у меня было такое, словно на мне КамАЗ развернулся. А силенок — как у воробья.

— Домашнего задания пока не будет… Хотя, если будут силы, можешь прочитать про раны… Но что-то мне подсказывает, что ты проспишь почти до утра! — усмехнулся Берберт.

— Почему? — прошептала я Гельду, утопая в мягкости подушек. — Почему ты не отпускаешь её?

“Я всё сделала правильно, — пронзило сознание. — Мягкое прикосновение. Дыхание вместо удара. Я не закрылась. Я открылась. Значит… Значит, он прячет тайну. Тайну, которую не хочет раскрывать!”.

— Занятие окончено, — произнесла я, не оборачиваясь. — Я устала.

Берберт собрал книги. Гельд молча натянул тунику, не глядя на меня. Его пальцы дрожали, когда застёгивал ремень.

Они вышли. Дверь закрылась.

Я лежала на кровати. Сил не осталось. Тело ныло от магии, от желания, от ненависти к себе за это желание. Я ненавидела себя за то, что мои пальцы помнили его кожу. За то, что между ног пульсировало тепло, когда его руки жгли ожоги на моём запястье. За то, что я хотела его — даже сейчас. Даже после всего.

“Слабость, — шептал голос внутри. — Ты слабая. И он это знает!”

Я закрыла глаза. Провалилась в полудрёму — тяжёлую, мутную, как болотная вода.

Сквозь сон я почувствовала прикосновение.

Пальцы легли на мою руку — не хватая, не требуя. Почти невесомо. Как пепел с костра, упавший на обнажённую кожу.

Я не дышала. Притворялась мёртвой. Но тело предало меня: под его прикосновением запястье заныло — не от ожога. От памяти. От того, как эти же пальцы когда-то выводили круги вокруг метки, шепча: «Ты моя. Только моя. Навсегда».

Теперь на этом месте — шрам. А его пальцы скользнули по нему, и в этом движении не было власти. Была мольба. Бессловесная, животная, разрывающая грудь изнутри.

“Не открывай глаза, — приказала себе. — Он не должен знать, что ты чувствуешь. Что твоё тело отзывается на его прикосновение, как цветок на солнце. Что между ног пульсирует пустота — та самая, которую он заполнял ночами, пока я верила в «навсегда».

Он поправил одеяло. Накрыл до подбородка — так бережно, будто я не женщина, которую он выжёг из своей жизни, а хрупкий цветок под стеклянным колпаком. Его ладонь задержалась на моём плече.

Одна секунда. Меньше вздоха. И в этой секунде я почувствовала всё: дрожь в его пальцах, тепло драконьей крови под кожей, запах пепла и корицы — тот самый, от которого раньше мурлыкала, как кошка, а сейчас сжимала веки, чтобы не выдать слёзы.

“Он сожалеет, — пронзило сознание. — Но сожаление не стирает ожоги. Не возвращает доверие. Не делает так, будто я не стояла на коленях перед всем двором, пока он сажал другую на те самые колени, что принимали мой вес в экстазе!”.