Развод и выжженная истинность

Глава 43

— Плохо? — прошептала я, глядя на свои пальцы, будто они предали меня.

— Я что? Хвалить должен? — заметил Берберт. — Хвалить будут в Академии. Там даже если вы кого-то угробите — похвалят. Потому что у вас… Впрочем, там хвалят всех, у кого есть влиятельные родственники.

— Согласна. Пока не получается. Но я буду стараться… — прошептала я, пряча руки под край одеяла. Чтобы никто не видел, как они дрожат. Не от магии. От того, что кожа всё ещё помнит его тепло.

— Разумеется. А куда ты денешься? — улыбнулся старик. — Я учу магии, а не как дурить людям головы и вытаскивать деньги из их кошельков. Если интересен именно этот аспект, то добро пожаловать в карманники. На любой улице найдутся учителя!

Он выдохнул.

— Уважаемое пособие! Можете быть свободны и залечивать раны, — произнёс старый чародей. — Завтра вы ещё пригодитесь. А пока что все свободны.

Гельд оделся молча. Его взгляд скользнул по моим рукам — один миг, короче вздоха — и в этом взгляде не было обиды за ожоги. Была благодарность. За прикосновение. За то, что я хоть так вернулась к нему. Он вышел, а я тут же схватила книгу и стала читать. Она была написана таким заумным языком, что я с трудом продиралась сквозь дебри.

«Кушать хочется!» — поймала я себя на мысли и удивилась.

Это была первая мысль о еде с того момента, как появилось проклятье. Все эти девять месяцев я ела с отвращением. Потому что надо. Потому что должна. Но сейчас голод впервые дал о себе знать — не как долг, а как жизнь. Тело, избавленное от тени, вспомнило, что оно хочет жить.

Прочитав ещё четыре страницы, я потрясла головой, как вдруг услышала шаги в коридоре. Дверь открылась, а на пороге я увидела Гельда с подносом еды.

— Я ожидала служанку, — произнесла я, глядя на пар, поднимающийся от тарелки.

— А тут сам император лично, — усмехнулся он, ставя поднос на столик. Его пальцы, те самые, что выжгли метку, осторожно поправили край скатерти. Будто боялись оставить след.

— Я бы не хотела, чтобы ты приходил сюда, — произнесла я, захлопывая книгу. Но голос предал меня — дрогнул на последнем слове. Не от ненависти. От того, что запах еды смешался с его запахом: пепел и корица. И желудок сжался не от голода. От воспоминаний.

Он замер. Не обиделся. Просто стоял — высокий, широкоплечий, с тенью на щеке от недоспавшей ночи. Впервые без доспехов. Без короны. Без всего, что делало его императором. Остался только мужчина. С ожогом на руке. И с глазами, в которых горела та же боль, что и у меня.

— Я знаю, — тихо сказал он. — Но кто-то должен убедиться, что ты ешь. А служанки… — он помолчал, глядя на мои руки, — они не знают, как ты любишь мёд. Не на край ложки. А прямо в кашу. Чтобы растаял.

Это было уже слишком!

— Прекрати! — сквозь зубы произнесла я. — Прекрати пытаться исправить то, что случилось. Это невозможно, понимаешь? Невозможно…

В ответ Гельд молчал.

— Разбитую вазу обратно не склеишь… — мой голос смягчился, словно умоляя его уйти. — Даже если склеишь, то останутся следы… Шрамы… Поэтому я прошу тебя не пытаться это сделать! Это… это вызывает только жалость и… и… раздражение… А император не должен вызывать жалость!

— Сейчас я — не император. Сейчас я твой муж, — произнес Гельд.

— Нет, — запротестовала я. — То, что нас связывало, ты выжег! Своими руками. Один раз в тронном зале. Второй раз, когда посадил на колени Бонетту!

— Я хотел проверить, — произнес Гельд. — Сработает ли истинность…

— О, может, я с кем-нибудь проверю, работает ли истинность? — заметила я с усмешкой. — А то мало ли? Вдруг она там еще осталась? Может, я тоже сяду кому-то на колени?

Я промолчала, пытаясь держать себя в руках. Вот как достучаться до дракона и сказать ему, что все кончено?

— Ты знаешь, каково это, когда тебя корчит от боли, а рука в железной перчатке разворачивает твое лицо к месту казни? К императору, на коленях которого сидит другая? К тому, кого ты любила, и кто своими руками убил эту любовь?

— Нет. Не знаю, — сглотнул Гельд. — Я пришел для того, чтобы ты попробовала снова. Заклинание. А старик тобой ужасно недоволен. Он ожидал большего…

— Ты… — сощурила я глаза. — Ты пытаешься меня пронять этим? Нашел мое больное место и теперь ковыряешь его? Думаешь, я поверю? Поверю твоим словам?

— Нет, не пытаюсь, — усмехнулся Гельд.

— Уходи! — отвернулась я, пытаясь вернуть себе чувство реальности.

Я посмотрела на кашу. На ложку с мёдом, уже залитым внутрь — так, как я люблю.

И впервые за девять месяцев почувствовала: жизнь не закончилась в тронном зале. Она просто изменила форму. Стала тише. Больнее. Но — настоящей.