Развод и выжженная истинность

Глава 47

— Занятия! Доброе утро!

Сонно продирая глаза, я увидела, как Берберт усаживается в кресло, опираясь на посох. Его спина была сутулой, но взгляд — острым, как лезвие.

— Так рано? — выдохнула я, чувствуя, как голова гудит от недосыпа и смятения.

— А что не так? — спросил старик, поправляя очки. — Я могу за месяц из вас сделать приличного целителя. Но только при условии постоянных занятий! Без поблажек. Без жалости. Целительство не прощает слабости — ни в себе, ни в других.

Сначала я рассказывала то, что поняла из книги — сбиваясь, путая термины, но стараясь. Потом слушала его лекцию о целительстве. О правильной постановке рук. О том, как магия течёт не из пальцев — из сердца.

— Ты должна сначала отпустить магию, — говорил он, водя узловатыми пальцами по воздуху. — Пусть разбегается по телу пациента, как вода по трещинам в камне. А потом забрать её. Вобрать в себя. И по ощущениям ты поймёшь, где у него болит. Ты почувствуешь на своём теле то место, которое причиняет боль. На мгновенье ты станешь им… И вот уже из этого ты будешь определять, что это. По тому, как твоё тело отреагировало.

Это было очень интересно. Я на мгновенье представила, что почувствовал Берберт, когда прикоснулся к моей боли, к моему проклятию. Как тьма, что грызла меня изнутри, хлынула в его грудь — и он принял её. Не отшвырнул. Не закрылся. Принял — как дождь принимает земля.

— Почему тогда маги из совета не сумели почувствовать мою боль? — спросила я, вспоминая момент унижения в тронном зале. Как их пальцы скользили по моему животу — холодные, осторожные, будто боялись запачкаться. — Они ведь тоже трогали меня?

— Потому что настоящий целитель не закрывается от боли, — ответил Берберт, и в его голосе прозвучала усталая горечь. — А они закрылись. Урвали кусочек ощущений. Наверняка почувствовали шевеление в животе — и тут же… эм… перекрылись. Они жалеют себя. Берут чуть-чуть… Чтобы не навредить себе. Чтобы сохранить лицо перед императором.

Он замолчал, глядя на свои руки — покрытые шрамами от ожогов, мозолями от посоха, пятнами чужой боли.

— А ты… — он поднял на меня светлые глаза. — Ты привыкла к боли. Значит, сможешь стать целителем. Хорошим. Настоящим. Потому что боль — не враг. Боль — язык. И пока ты его понимаешь — ты не одна. Тебе надо учиться и учиться… А мы пока даже простое заклинание освоить не можем… Ну что ж, где наше пособие?

Дверь открылась. Он вошёл — без доспехов, в чёрной тунике, натянутой на широкие плечи. Взгляд скользнул по мне и тут же отвернулся. Не из гордости. Из страха. Страха, что я прочту в его глазах то, что он сам не хочет видеть.

— Ложись, — бросил Берберт.

Гельд сел на край кровати. Руки легли на подол туники. Замер. Пальцы дрогнули — и ткань сползла вниз.

Шрамы. Глубокие, белые, пересекающие грудь, как трещины на высохшей земле. Там, где раньше пульсировала метка, зиял ожог — розовый, свежий, зеркало моего собственного.

Не он. Не он. Не он.

Я протянула руки. Пальцы зависли над его кожей. Воздух между нами дрожал. Я чувствовала его тепло сквозь сантиметр пустоты — жар дракона, который когда-то обжигал мою шею в темноте.

— Закрой глаза, — прошептал Берберт. — Вдох. Выдох. Отпусти магию.

Я закрыла глаза. Прошептала заклинание. На выдохе отпустила силу.

Она хлынула — не рекой. Ударом. Его тело дёрнулось. Мышцы напряглись под моими пальцами. Стиснутые зубы скрипнули. Под кожей на затылке проступила чешуя — тёмная, холодная. Драконья боль.

— Больно? — спросила я, не открывая глаз.

— Нет, — хрипло ответил он. Его грудь завибрировала под моими пальцами от его слов. Кончиками пальцев я почувствовала рычание.

Ложь. Я чувствовала, как дрожат его рёбра под моими ладонями. Как сжимаются мышцы живота — не от боли. От сдерживаемого стона. От того, что мои пальцы касаются его кожи, и тело предаёт его волю.

Попытка вторая. Третья. Четвёртая.

Каждый раз одно и то же: магия вырывалась из меня — рваная, злая, пропитанная унижением. Жгла его кожу. А забрать её обратно я не могла. Словно невидимая стена вставала между нами в тот миг, когда нужно было вобрать его боль в себя.

Пятая попытка.

— Представь, что это не он, — прошептала я себе. — Просто тело. Мясо и кости.

Пальцы легли на его грудь. Тёплая кожа. Знакомый ритм сердца под ладонью — слишком быстрый. Запах пепла и корицы впился в лёгкие, обжёг изнутри.

Не он.

Но тело знало правду. Пальцы сами нашли шрам под рёбрами — тот самый, что я целовала в первую ночь, когда он шептал: «Ты моя». И в этом прикосновении магия взорвалась. От того, что мои пальцы помнят его лучше, чем разум помнит предательство.

— А-а-а! — вырвалось из него. Коротко. Животно.