Развод и выжженная истинность

Глава 46

Если всё это подстроил Гельд — зачем ему моё прощение?

Вопрос впился в сознание острым осколком, и я сжала виски ладонями, будто пытаясь выдавить его из черепа. Боль пульсировала за глазами — не проклятие. Просто боль от мыслей, которые не хотели умолкать.

Почему он не с Бонеттой? Почему согласился быть пособием? Почему носит мне еду, словно слуга, опускаясь до того, чтобы ставить поднос на столик собственными руками — руками, что выжгли метку?

Я впилась ногтями в ладони. Каждый вопрос был ударом. Каждый ответ — пустотой.

Он хочет вернуть контроль, — шептал разум. Он сломал тебя — и теперь наблюдает, как ты ползаешь у его ног, моля о крошках его внимания.

Но тело помнило иначе.

Тело помнило, как его пальцы — те самые, что сейчас несли мне кашу с мёдом — впивались в мои бёдра в темноте спальни. Как дыхание с запахом пепла и корицы обжигало шею, когда он шептал: «Скажи моё имя. Только моё». Как его вес накрывал меня целиком — не как наказание, а как приговор, который я сама вымолила.

И сейчас, лёжа в постели с подносом на коленях, я чувствовала то же самое: приговор. Только теперь он был сладким. Мёд растаял в каше — именно так, как я люблю. Не на край ложки. Прямо в густую массу, чтобы каждый глоток был пропит сладостью.

Он помнит, — дрогнуло внутри. — Он помнит, как я ем.

И от этого знания захотелось плакать. Не от нежности. От ярости. Ярости на себя — за то, что желудок сжался не от голода. От воспоминания. За то, что тело предаёт разум каждую секунду, напоминая: ты всё ещё его. Даже когда ненавидишь.

Я поела механически, проглатывая куски вместе с горечью в горле. Прочитала текст ещё раз — вслух, чтобы голос заглушил мысли.

Мне снился он… Его жаркое тело, по которому я скользила языком…

Потом легла. Закрыла глаза. И провалилась в сон — чёрный, бездонный, как тронный зал в ту ночь.

Мне снился он.

Не император. Не палач. Мужчина.

Его тело — жаркое, покрытое шрамами, как карта моих поражений — лежало подо мной. Мои губы скользили по ключице, к шраму под рёбрами — тому месту, где раньше пульсировала метка. Я целовала ожог. Вкус кожи — солёный, горький, с привкусом пепла. Язык обводил контуры рубца, будто пытаясь вернуть то, что уничтожил огонь.

Его руки обвили мою талию — не хватая. Держа. Как будто боялся, что я исчезну, если сожмёт сильнее.

— Корианна… — прошептал он в сонном бреду. Имя прозвучало как мольба. Как рана.

Я подняла голову. Его глаза — янтарные, с вертикальными зрачками — смотрели на меня. Не с властью. С болью. С той самой болью, что я видела в тронном зале, когда он выжигал метку — но тогда я не поняла: это была не его ярость. Его агония.

— Почему? — спросила я во сне. — Почему ты не поверил?

Он не ответил. Просто прижал мою ладонь к своему сердцу — к тому месту, где у него тоже зиял ожог. Зеркало моего.

И в этом прикосновении я почувствовала всё: его страх, его одиночество, его безумную, животную потребность верить — даже когда весь мир шептал обратное.

— Нет! — вырвалось из горла, когда я проснулась.

В комнате было пусто. Только камин потрескивал, отбрасывая тени на стены. Я отдышалась, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось — не от страха. От чего-то худшего. От желания.

Это просто сон, — повторила я, впиваясь ногтями в ладонь. — Ты не позволишь этому случиться снова. Должна же во мне быть хоть какая-то гордость!

Но гордость — холодная, хрупкая вещь. А тело помнило жар. Помнило вкус его кожи. Помнило, как дрожали его пальцы, когда он впервые коснулся меня без доспехов — робко, почти свято.

Тряхнув головой, словно отгоняя наваждение, я легла на другой бок. Сжала колени к груди. Старалась думать о магии. О заклинаниях. О том, как стать целителем — не для него. Для себя. Чтобы никогда больше не зависеть от чужого огня.

Но в темноте за веками всё ещё плясали образы: его шрамы под моими губами, его стон, заглушенный поцелуем, его руки — не как оружие, а как спасение.

Проснулась я от громких шагов.