Развод и выжженная истинность

Глава 60

Мои пальцы легли на его грудь — и мир рухнул.

Не плавно. Не постепенно.

Резко. Как провалившийся под ногами пол.

Как обвал в шахте: тьма, грохот, осколки реальности, вонзающиеся в плоть. Магия вошла в него — и тут же вырвалась обратно. В меня. В мою кровь. В мои кости.

“Только ты…”

Шёпот не в ушах. В мозгу. Голос дракона — низкий, раскалённый, первобытный. Не слова. Желание. Чистое, без примесей, без лжи. Желание, которое жрёт его изнутри с тех пор, как он увидел мой живот в тронном зале. Желание, которое не гаснет от времени, от боли, от выжженной метки. Желание, которое точит его, как ржавчина точит клинок.

Ты одна. Только ты. Всегда ты.

Я задохнулась. Между ног вспыхнула жаркая волна — мгновенная, предательская. Тело отозвалось на его голод так, будто девять месяцев унижения никогда не существовали. Будто его огонь не выжигал мою кожу. Будто я всё ещё та женщина, которая мурлыкала в темноте, обвивая ноги вокруг его бёдер.

Но магия не остановилась.

Она потащила меня глубже — сквозь плоть, сквозь кости, сквозь драконью чешую под кожей. И я увидела.

Коридор. Факелы. Тень у двери — золотистая, изящная. Бонетта. Её пальцы тянутся к его камзолу. Её губы шепчут: «Мой император…»

И тогда — его реакция.

Не желание. Отвращение.

Чистое, ледяное, животное.

Под кожей на затылке проступает чешуя — не от страсти, от тошноты. Его пальцы сжимают её запястья — не чтобы приласкать. Чтобы сломать. В горле клубится пламя — не для поцелуя. Для сожжения. Дракон внутри рвётся наружу не ради неё. Ради меня. Чтобы защитить то, что считает своим. Он не позволяет ей даже приблизиться к моей комнате. Он считает это кощунством.

Даже когда я ненавижу его. Даже когда я стою на коленях перед всем двором. Даже когда я умираю от проклятия в башне — он ревёт в его груди: «Она моя. Только моя. Даже мёртвая — моя».

Я почувствовала, как Бонетта падает на колени. Как он отворачивается. Как его взгляд скользит по коридору — к двери, за которой я сплю. Как он шепчет: «Вставай. И уходи. Сама».

Я видела его глазами комнату, в которой стояла обнажённая Бонетта. Я чувствовала, как дракон зовёт меня, как смотрит на неё с отвращением, на её соблазнительные позы, на её взгляды, полные страсти. А потом резкий обрыв, пустота…

И тут магия ударила в самое дно.

Тьма. Холод. Пустота.

Не в его душе. В моей.

Я увидела себя — худую, измождённую, с животом, из которого вырвалась тень. Увидела чёрные вены под кожей. Увидела, как проклятие грызёт меня изнутри — не просто плоть. То место, где должно было зародиться новое. Мёртвая земля.

Выжженная пустошь. Никаких детских смехов в коридорах дворца. Никаких маленьких ручонок, цепляющихся за доспехи. Никаких глаз, похожих на его янтарные.

Никогда.

Потому что проклятие украло это у меня. А он… Он знал. Я видела Берберта, который говорил ему об этом.

Он знал с того момента, как Дуази вытащил тень из моего чрева. Он знал — и молчал. Молчал, чтобы я не узнала правду. Молчал, чтобы я не сломалась окончательно. Молчал, как тогда молчал, когда маги сказали «беременна».

Я готов показать ей всё, кроме этого…

Но он показал.

Мои руки оторвались от его груди — не рывком. Как будто их срезали невидимым клинком. Я отшатнулась. Спина ударила о спинку кровати. Звук глухой, безэховый — как удар по трупу.

Тишина.

Не внешняя. Внутренняя. Мозг отключился. Пустота… Ни единой мысли… А потом пришли мысли… Чёрные, страшные, как тени. Одна за другой они врывались в меня, словно мечтая уничтожить меня изнутри.

Слишком много боли за раз: унижение в тронном зале, предательство Йостена, ложь Бонетты — и теперь это. Не просто невозможность любить. Невозможность быть. Быть матерью. Быть женщиной. Быть полноценной.

Я не кричала. Не плакала. Не двигалась.

Тело предало меня: дрожь — мелкая, непрерывная, как в лихорадке. Зрачки расширились до невозможного — чёрные бездны, в которых не отражался свет камина.

Рот распахнулся. Без звука. Только хрип — прерывистый, отчаянный, будто я пыталась вдохнуть, но воздух в комнате закончился. Его просто не было…

Пустая колыбель. Тишина вместо детского плача. Его слёзы на мраморе тронного зала — те самые, что он пролил, когда понял, что убил не только моё доверие. Моё будущее.

— Почему… — вырвалось из горла. Не вопрос. Хриплый обрывок слова. — Почему… ты… молчал…