Развод и выжженная истинность

ЭПИЛОГ

Я сидела у окна, глядя, как последние лепестки вишни кружатся над садом.

Весна. Снова.

Пятнадцать раз я видела этот танец. Пятнадцать раз считала их, как дни надежды. Пятнадцать раз — как шаги к пропасти, которую уже не перепрыгнешь. Но каждый раз, когда природа начинала оживать, во мне тоже оживала надежда. Хрупкая надежда на маленькое счастье.

«Успокойся, всё хорошо… Да, не получилось в тот раз», — слышала я голос сквозь годы. «Но это просто ещё одна попытка… Ничего страшного не случилось… Мы просто попробовали… Послушай, это не такая уж высокая цена за твою жизнь…»

Эти слова стали колыбельной нашего брака.

Не «я люблю тебя». Не «ты прекрасна».

А «мы попробуем снова».

Каждый раз — с новой верой в его глазах и всё более глубокой усталостью в моих.

Даже у Берберта опустились руки. Старик, который лечил раны на поле боя и принимал чужую боль в своё измученное сердце, теперь лишь вздыхал, отнимая узловатые пальцы от моей груди: «Девочка… Может, хватит? Может, пора принять, что некоторые двери закрыты навсегда?»

Но Гельд не принимал.

— Послушай, — шептала я. — Может, мамой буду не я? Я приму любого ребенка. Я буду знать, что он твой… И буду любить его…

— Ты с ума сошла! — рычал дракон. — Я не хочу никого, кроме тебя. Я не хочу другую женщину! Даже ради ребенка!

От каждого его слова метка вспыхивала все ярче.

— Я сказал «нет»!

Я помнила тот день, как будто он был вчера.

Душный зал переполнен послами Самраи — тех самых, чьи земли Гельд когда-то выжигал огнём. Теперь они пришли с миром. И я стояла перед ними — императрица в платье цвета весеннего неба, с короной из белого золота, с меткой, пульсирующей на запястье тёплым золотом.

«Мы рады…» — начала я речь, которую репетировала.

И вдруг — туман.

Не боль. Не тошнота. Просто… выключение. Свет погас за веками, ноги предательски подкосились, и последнее, что я услышала сквозь гул в ушах — крик, разрывающий саму ткань реальности:

— Императрица! Ей плохо!

Шелест голосов, гул.

«Тише, тише…»

Голос. Его голос. Тот самый, что шептал мне в темноте башни, когда я умирала от проклятия. Тот, что рычал на весь дворец, требуя найти того, кто осмелился поднять руку на его женщину. Тот, что теперь дрожал — не от ярости, а от страха.

Я чувствовала, что мне совсем нехорошо… Глоток свежего воздуха коридора заставил меня немного прийти в себя.

— Дверь открыть! — рявкнул Гельд, и я почувствовала, как мир качнулся — он несёт меня на руках. Его сердце билось под моей щекой: тяжело, неровно, с перебоями. «Жива… Жива… Жива…» — отсчитывал каждый удар.

Мягкость подушки. Тёплое одеяло. Его тень мечется над кроватью — величественный император, дракон, повелитель империи, превратившийся в испуганного мальчика.

— Что с тобой? — его губы коснулись моих рук. Поцелуи — нежные, почти священные. Те самые, что целовали шрам выжженной метки. — Скажи мне… Только скажи…

— Просто душно стало, — прошептала я, не открывая глаз. — Устала… Наверное…

Ну еще бы! Я эту речь репетировала! Всегда нервничаю перед послами. Не хотелось, так сказать, ударить в грязь лицом. Каждое слово было выверено. Мы вроде как бы и готовы дружить, но на своих недружественных условиях.

Конечно, я нервничала. Каждое слово этой речи я оттачивала неделями — не ради блеска, а чтобы не дать Самрае ни единого повода усомниться в нашей силе. Дипломатия — не ремесло дракона. Его язык — пепел на руинах чужих столиц. А вот я предпочитала торговаться. У меня это неплохо получалось.

— Всё хорошо… Всё будет хорошо… — повторял он, как заклинание. Как молитву. Как обещание, которое сам не верил, но обязан был дать.

Шаги в коридоре. Тяжёлые, неспешные. Я уже знала. Это специально обученный стражник несёт Берберта. Старик давно отказался от палки, предпочитая молодого жеребца — «радикулит, видишь ли, требует компромиссов», — ворчал он, но глаза смеялись.

— Пррру… — пробурчал Берберт, опираясь на руку стражника. — Куда понес! Дальше я сам! Как-нибудь… Доковыляю! Эх, предсказывала мне когда-то одна гадалка, что меня будут на руках носить! Я-то думал, что это — слава! А это — ревматизм! Тьфу на него! Он вчера себя ужасно вёл!

Ворчливый старик подошёл ко мне. Его пальцы — узловатые, покрытые шрамами от чужой боли — легли на мой лоб. Потом на живот. Холодные. Мудрые. Знающие слишком много.

И замер.

— Дай-ка я ещё разочек проверю… — прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто новое. Не усталость. Не смирение. Недоверие к самому себе.

Он приложил ладонь снова. Дольше. Глубже. Его веки дрогнули. Брови вдруг нахмурились.

— Что там? — вырвалось у меня шёпотом. Страх сковал горло. Неужели опять какая-то дрянь? Я так не хочу болеть! Только не говори, что там всё плохо…

— Говори уже! — зарычал Гельд, хватая старика за плечи. — Что с ней?!

Берберт поднял на меня глаза. Светлые, как зимнее небо над горами.

— Всё в порядке, — усмехнулся он, и в этой усмешке звенела вся его жизнь — боль, одиночество, утраченная любовь, годы, отданные чужим ранам. — Всё нормально! Не считая того, что…

Он сделал паузу. Длинную. Мучительную. И произнёс слово, которое разорвало пятнадцать лет тишины:

— …У вас… мальчик.

Тишина.

Не пустая. Наполненная.

Гельд не кричал. Не плакал. Он опустился на колени у кровати — не как император. Как мужчина, который только что увидел божественный знак.

Я тяжело дышала, словно мне не хватало воздуха. Мне казалось, что я даже раскачиваюсь на кровати, чувствуя, как у меня на глазах выступают слезы.

— Мальчик… — дрогнувшим голосом повторил Гельд, и в его голосе было столько боли, столько любви, столько искупления, что я не выдержала.

Слёзы хлынули — не горькие. Сладкие. Как первый дождь после засухи. Я обвила руками его шею, впиваясь пальцами в волос.

— Мальчик, — плакала я, задыхаясь счастьем. Я еще не верила… Нет, не верила, но очень хотела поверить…

Гельд прижался лбом к моему животу. Его плечи дрожали. Под кожей на затылке проступила чешуя.

— Мальчик, — шёпотом повторяла я, чтобы поверить. Чтобы самой поверить в это чудо…

— Я буду учить его держать меч, — прошептал он кожей, губами, каждой клеткой. — А ты… Ты будешь укачивать его ночью. И он будет цепляться за твои пальцы…

Берберт отвернулся к окну. Вытер глаза тыльной стороной ладони.

Я положила ладонь поверх его — на живот, где теперь жила не пустота, а жизнь. Метка на запястье вспыхнула золотом — не как цепь. Как сердце. Наше общее сердце. Разбитое пятнадцатью годами мучительного ожидания. Залеченное одним словом, когда, казалось, все смирились.

— Мальчик, — беззвучно повторила я и снова заплакала, обнимая мужа дрожащими руками.

— Пойду скажу страже, чтобы не беспокоили, — буркнул Берберт, хромая к двери.

Он обернулся. Взгляд — мягкий, как закат над горами.

— Помнишь, что я тебе говорил когда-то, девочка? Надежда… Она согревает тебя, когда тебе плохо… Она светит тебе, когда вокруг темно… А сама, хитрая, просто ждет удобного случая… Эх, нет, мой друг, Радикулит! Тебя это почему-то не касается…

Берберт вышел, оставив нас одних.

Сразу на живот легли четыре дрожащие руки. Мои и мужа: “Беречь, беречь… Беречь наше маленькое чудо… Наше маленькое выстраданное чудо… ”

За окном вишнёвые лепестки кружились над садом. Пятнадцатая весна. Но впервые — не как конец. Как начало.