Развод и выжженная истинность

Глава 24

Я открыла глаза — и первым делом увидела его руку.

Ту самую, что выжгла метку. Теперь она лежала на одеяле, пальцы осторожно перебирали мои, будто пытаясь собрать осколки того, что сам же разбил.

Сердце дрогнуло. Проклятое, предательское сердце — оно всё ещё помнило его. Помнило тепло его ладони в темноте спальни, шёпот у шеи, тяжесть тела, которое накрывало меня как щит.

Тело знало его лучше, чем разум. И сейчас, слабое, измождённое, оно тянулось к нему — как цветок к солнцу, забывшему, что это солнце может сжечь.

Но душа помнила иначе.

Я смотрела на его профиль — резкий, прекрасный, императорский. На сжатые губы, на тень боли под глазами. Он страдал. Я это видела. И в этом была самая жестокая правда: его страдание не отменяло моего. Его раскаяние не стирало колен на мраморе, глумливых взглядов, холода в глазах, когда он назвал меня «этой женщиной».

— Прости меня, — прошептал он.

Слова повисли в воздухе — лёгкие, почти невесомые. Как будто «прости» могло залечить ожог на запястье. Как будто оно могло вернуть ту, кем я была до этого дня — женщину, которая верила, что любовь сильнее страха.

Я молчала.

Потому что простила я его в тот миг, когда поняла: он тоже был жертвой. Жертвой гордости, закона, того яда, что влили ему в уши. Но прощение — не возвращение. Это не мост назад. Это просто — отпустить. Положить камень на могилу того, что было, и уйти.

— За что? — мой голос прозвучал тихо, без злобы. Только усталость. Тысячелетняя усталость.

Он вздрогнул. Не ожидал этого вопроса. Он думал, что я догадаюсь.

А я вдруг поняла: я не злюсь. Злость — это ещё одна связь. Ещё один повод держаться за него. А я больше не хочу держаться.

— Ты думаешь, я злюсь? — губы дрогнули в тени улыбки. — Нет. Просто я больше не могу просыпаться с мыслью: «А поверит ли он мне сегодня?» Однажды — достаточно. Чтобы сломать не тело. Душу.

Я попыталась отнять руку. Слабо. Почти незаметно. Но он почувствовал — пальцы напряглись, цепляясь за мои.

И в этом жесте была вся наша трагедия: он не хочет отпускать. А я уже отпустила.

— Хорошо. Я тебя прощаю, — прошептала я. — Но я больше не твоя жена.

Он замер. В его глазах мелькнуло что-то дикое — не гнев, не боль. Страх. Страх императора, который впервые в жизни не может приказать, купить или взять силой.

— Я заставлю их стоять на коленях перед тобой, — выдохнул он. — Каждого. Хочешь? Прямо сейчас?

Я посмотрела на него — и впервые за всё это время увидела не императора. Не дракона. Просто мужчину. Сломанного. Одинокого. Готового разрушить мир, лишь бы не признать: некоторые вещи не починить.

— Я всё забываю, — прошептала я. — Ты — император. В твоей власти поставить на колени всех.

Я замолчала. Дала словам осесть.

— Ты правильно выжёг метку, Гельд. Теперь нас ничего не связывает. И я не хочу продолжать. С меня хватит.

Между нами легла стена. Не из камня. Из молчания. Из тех секунд в тронном зале, когда он выбрал закон вместо меня. Когда поверил чужим глазам, а не моим словам.

Он не умолил. Не упал на колени. Не стал унижаться — и за это я была ему благодарна. Потому что даже сейчас, в этом разрушении, он оставался тем, кого я любила. Гордым. Непреклонным. Человеком, который скорее сгорит, чем попросит милости.

Но гордость не лечит доверие. А без доверия — нет любви. Есть только тень. Пепел на запястье. Воспоминание о том, каким он был — до.

— Что я могу для тебя сделать? — прошептал он.