Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки

Глава 20

Князь Урусов

Странная женщина.

Иван Кириллович долгим взглядом проводил вдову Игната Щербакова и отвернулся, лишь когда она скрылась за дверью.

Странности он не любил. Особенно сильно не любил последние три года. Странность — это опасность. Странность — это отличие. Отличия приводят к неприятностям.

Он дёрнул щекой, досадуя на себя и уже почти жалея, что согласился ей помочь. Желание поквитаться с жирным полицмейстером было, конечно, велико, но...

Но можно было потрясти картотеку его дел и найти гораздо более подходящий и — главное — спокойный вариант.

Нутром, которое никогда не подводило, он чуял: от взбалмошной барышни... тьфу, сударыни, стоит ждать беды.

Случайная оговорка вызвала недовольный зубовный скрежет. Она не барышня, она вдова. Но совершенно отказывалась вести себя так, как положено вдове, пусть даже в их либеральное время!

— Иван Кириллович? — негромкий голос помощника Николая прервал размышления Урусова. — Позволите вопрос?

— Задавайте, конечно, — выдохнул князь и откинулся на спинке кресла.

Небрежным движением выдвинул верхний ящик стола, скучающим взглядом изучил сигары... и закрыл с противным скрежетом.

Дурная привычка, надобно бросать.

— Хотел спросить... не нужны ли нам превентивные меры? Ведь когда полицмейстер Морозов узнает, что за дело сударыни Щербаковой взялись вы... что угодно может произойти.

Николай не говорил прямо. Боялся его, Урусова. Прекрасно знал, что даже спустя три года после трагедии о младшем непутёвом брате князь без кома в горле не может говорить.

— Мерами будет ваша быстрая и чёткая работа, Николай, — сурово произнёс мужчина. — Ничего иного мы предпринять не сможем, Морозова от службы не отстранят. Необходимо как можно быстрее развалить это плохо состряпанное дельце, — князь брезгливо поджал губы.

Воспоминания о младшем брате привычно ударили под дых, заставили стиснуть челюсть и переждать, пока схлынет застарелая боль. Сперва он подозревал, что вдову Щербакову ему подослали, но, изучив всё о ней самой и её муже, понял, что подобные совпадения невозможны.

Но о том, что взялся ей помогать, Урусов уже пожалел. И часа не прошло, а он трижды вспомнил брата.

С другой стороны, он никогда и не забывал.

— Ваша светлость, — вновь позвал Николай, — дозволите, я из дому нынче поработаю? Матушка болеет, ей требуется уход.

— Конечно, езжайте, — кивнул Урусов. — У вас выходной, простите, что вызвал. Но сам я дело сударыни Щербаковой взять не могу.

— Конечно — конечно, Ваша светлость, — закивал помощник. — Я всё понимаю и очень вам благодарен. Тяжёлая ей выпала доля, покойный муж Игнат совсем как ваш...

— Не смейте, — вскинулся князь.

От гнева широко раздулись ноздри на его прямом носу.

— Простите! — повинился Николай, вскочил и суетливыми движениями принялся собирать бумаги, буквально пихая их в портфель.

К той минуте Урусов уже отдышался и взял себя в руки и с досадой вспоминал не достойную дворянина вспышку гнева. Нет, решительно не стоило браться ему за это дело. Ну, когда в последний раз, скажите на милость, он позволял себе рычать на помощника?

— Это вы меня простите, Николай, — сказал князь стылым, безжизненным голосом. Он упёрся в столешницу локтями и соединил треугольником пальцы. — Но мы больше не станем вспоминать моего младшего брата.

— Конечно, Иван Кириллович, — серьёзно кивнул молодой человек и затолкал портфель под мышку.

Из кабинета он пятился и выходил бочком, из чего следовало, что вспышка гнева князя лишила его душевного равновесия.

Оставшись один, Урусов поморщился, вздохнул и мельком посмотрел на часы. Вечером нужно быть у Лили. Пусть и жалея, но князь намеревался сдержать слово и помочь странной женщине. Да и если забыть про жизненные обстоятельства сударыни Щербаковой, так схожие с его — не думать, не думать, не думать — то смерть графини Ожеговой представлялась весьма занятной для расследований.

Подумав об этом, князь сделал себе строгий мысленный выговор.

Ну, нельзя называть чью-то трагическую смерть — занятным случаем для расследования. Не напрасно Лили морщит хорошенький носик, когда он... выдаёт нечто эдакое. Так, кажется, его невеста именует ошибочно подобранные слова.

Но как бы то ни было, с точки зрения морали, смерть графини Ожеговой представляется весьма скандальной. И уж точно повод позлословить сплетницам и кумушкам. Но Урусов, хорошенько покопавшись в памяти, обнаружил, что никаких слухов не припоминает. Трагический случай прошёл мимо Московских гостиных — а это немыслимо!

И подозрительно.

Даже пресса не судачила...

Князь открыл блокнот и записал: «поручить Н. проверить корешки газет на предмет новостей о смерти графини О.»

Затем вновь откинулся на спинку кресла и потянулся до хруста костей. Он встал, немного прошёлся, чтобы размяться, и раздражение вспыхнуло в нём с новой силой.

Странная женщина забыла самую женскую на свете вещь: свой ридикюль.

— Безалаберная... — пробормотал князь и уже не стал делать себе мысленный выговор.

Ридикюльчик, впрочем, выглядел так, что оставить его где-либо не грех. Лучше всего — на помойке. Судя по виду, принадлежал он ещё бабке покойного Игната Щербакова.

Как любой уважающий себя человек, открывать слабенькую застёжку князь не стал. Покачал сумку в ладони, припомнив, что его же видел у странной женщины вчера. Да и костюм её нынче показался ему знакомым.

С финансами у сударыни было негусто, это он сразу же понял. Потому и взбесился, когда она принялась настаивать, чтобы ей открыли счёт. Неуместная мещанская гордыня...

— Ай, к дьяволу, — выругался Урусов, понимая, что ридикюль придётся возвращать ему.

Ещё и Николая, как назло, отпустил... Отбросив сумку на стул, князь сел за стол и притянул к себе бумаги. Он выделил три часа на их изучение, но теперь вынужден спешить: чтобы успеть привезти ридикюль, а затем вернуться домой и переодеться для ужина, нужно закончить гораздо раньше.

Как и всегда, когда занимался работой, время пролетело стремительно, он и не заметил. С трудом оторвался от важных документов на середине, вновь мысленно разозлился на забывчивую странную женщину!

А ведь она до сих пор не вернулась, неужто не заметила пропажи сумки?!

Была у князя недостойная надежда, что сударыня Щербакова объявится сама...

Но нет. Пришлось ехать ему. Чем ближе они забирались в квартал, где жила Вера Дмитриевна, тем сильнее брюзжал и жаловался кучер.

— Ваша милость, может, мальчишку-посыльного отправим? — спрашивал он, зыркая по сторонам недобрым взглядом. — Вы посмотрите, только куда заехали...

— Хватит уже, — сурово одёргивал его Урусов. — Место как место. Здесь тоже живут люди.

Но потом случилось непредвиденное. Они уже подъезжали к нужному дому, когда кучер первым заметил и указал князю, как какой-то мужик утаскивал женщину в тёмный проулок.

— Во, поглядите, Ваша милость, мужик бабу на улице учит, хоть бы постыдились!

Урусов посмотрел и замер. Отчаянно сопротивлявшаяся женщина была ему знакома. Не далее, как три часа назад она покинула его приёмную. А мужик, который её душил, совершенно точно не являлся её законным супругом.

— Дурак! — выругался князь на извозчика. — Зови городового, живо!

А сам выскочил из пролётки и, недобрым словом поминая отцовскую выучку и дворянскую честь, поспешил на помощь попавшей в беду женщине.

Нет, он совершенно напрасно взялся за её дело!