Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки

Глава 49.

Князь Урусов.

— ... совсем меня не слушаешь…

Жалоба матери выдернула меня из глубокой задумчивости.

Избежать этого визита не было никакой возможности, вдовствующая княгиня Урусова отмечала свои именины, и я, как старший сын, обязан был присутствовать.

С невестой.

Лилиана щебетала и щебетала, сидя по правую руку от меня. Улыбалась гостям, болтала с матушкой, приветливо что-то говорила моей сестре. Лучилась довольством, иными словами. Это было второе наше совместное появление в свете за весь год, первое состоялось в Дворянском собрании, куда я был вынужден взять невесту, чтобы иметь возможность помочь Вере.

А на именины она получила от моей матери отдельное приглашение. Но я ждал, что она явится, и потому не удивился, увидев невесту выходящей из экипажа.

— Я слушаю, — подавив усталость и раздражение, я повернулся к матери.

За огромным столом собралось с два десятка гостей, в большинстве — её старинные подруги и несколько сослуживцев отца, давно вышедших на пенсию. Кроме них лишь сестра с мужем и старшим сыном и я с невестой.

Мать смотрела на меня с укором, с которым я настолько сроднился, что уже и не представлял её взгляд, обращённый на меня, без него.

— Иван слишком занят на службе в последнее время, — прощебетала Лилиана и уже собралась покровительственно положить ладонь мне на локоть, но вовремя перехватила мой взгляд и притворилась, что просто взмахнула рукой.

— Да? — матушка поджала губы. — До сих пор не понимаю, зачем тебе это нужно, Иван. Совсем не подходящее князю Урусову занятие.

— Вы повторяете это уже почти пятнадцать лет, — любезно улыбнулась я.

В глазах матери вспыхнуло недовольство. Я же залпом осушил полный бокал, и недовольство усилилось.

Прекрасно.

Повиновавшись моему жесту, лакей вновь наполнил бокал до краёв, и я сделал большой глоток.

Это поможет пережить вечер.

— В моё время мы не смели так говорить с родителями, — смерив меня прищуренным взглядом, мать обратилась к соседке по столу: княгине Шереметьевой.

— Это правда, — вздохнула та и покачала головой. — Но в такие уж времена мы живём.

— Именно так, моя дорогая, именно так, — покивала матушка. — Подумать только: сын и глава семьи ходит на службу каждый день, словно какой-то прапорщик! Уму непостижимо.

Я бы осушил ещё один бокал на глазах у них, но не хотел терять над собой контроль. Потому пришлось вежливо оскалиться и отвернуться сразу от всех: матери, её подруги и Лилианы.

Сестра сидела напротив, молчаливая и даже напуганная. Неужто вновь что-то случилось с драгоценным муженьком? Или намерена просить у матери денег и потому опустила очи долу?.. Её бесполезный супруг, но зато с титулом барона, с аппетитом уплетал изысканную говядину, их старший сын — бледный мальчишка с длинной шеей — испуганно косился по сторонам.

— ... ах, если бы Павлуша был сейчас с нами, — услышал я вздох матери и сильнее сжал ножку бокала.

— Ваня, — сестра посмотрела на меня огромными, оленьими глазами. — Ты не мог бы... не мог бы уделить Мишелю немного времени после ужина? Нам нужна твоя помощь?

— Снова? — хмыкнул я, и она обиженно засопела.

Тянуло запустить бокал в стену. Любопытно, так полагается вести себя князю в глазах моей матушки? Бить посуду, кричать на слуг?

Единственная женщина, которой я хотел помочь, по-настоящему хотел, избегала меня как огня.

Какая превратность судьбы.

Я вспомнил Веру в нашу последнюю встречу, и мне вновь стало тошно. Я разочаровал и её. Она меня жалела. Удивительная женщина.

Сбоку в сознание вонзались голоса Лилианы и матери. Кажется, они обсуждали очередную светскую сплетню. Прикрыв на мгновение глаза, я представил такой же вечер через десяток лет. Мы женаты, и эти узы связали нас крепче любых верёвок. Ничего не изменится, и я по-прежнему буду источником недовольства и для матушки, и для дражайшей супруги, ведь работать меньше я не стану. Лилиана морщит носик, мать ей поддакивает, я сижу, скриплю зубами и терплю...

... — правда, Иван Кириллович? — невеста дала о себе знать и легко прикоснулась к моему локтю.

— Что именно? — сухо спросил я, даже на неё не взглянув.

Но Лилиана не позволила досаде коснуться своего прелестного личика.

— Мы обязательно порадуем вашу матушку внуками, — с нажимом произнесла она.

Я посмотрел на неё и натолкнулся на хищный, акулий взгляд. Моя мать поправила сапфировое ожерелье на груди.

— Твой отец подарил мне его на рождение Павлуши, — сказала она и погладила насыщенно-синие камни. — Ты должен будешь преподнести Лилиане бриллиантовую пару, как благодарность за её ангельское терпение. Ах, моя дорогая, мне так жаль, что ваша помолвка затянулась.

— Ничего страшного, мам а , — сладко улыбнулась невеста. — Мы уже гораздо ближе к её окончанию, чем к началу, — и она сомкнула пальцы на моём локте.

— Отпусти, — бросил я сквозь сжатые зубы, и нехотя Лилиана разжала хватку.

Я нарочитым движением стряхнул с торжественного фрака невидимую соринку и одёрнул рукава.

Внуки...

Речь о них заходила всякий раз, как Лилиана встречалась с моей матерью. Любой разговор непременно сводился к этой теме. Кажется, мне придётся привязать к себе дражайшую супругу, чтобы она не сделала меня отцом бастрюка.

Я нанял кое-кого, чтобы следил за ней. Потому что опасался, что в её хорошенькую головку придёт мысль как-то насолить Вере. В первую очередь Лилиана была женщиной, и она чувствовала, не могла не чувствовать, что меня тянет к Вере. Не знала лишь, как сильна эта тяга. Я пытался обуздать своё влечение — для её же блага. Не искал встреч после той возле её старого дома, не навязывал свою помощь, хотя узнавать новости о Вере от других мужчин было неприятно.

Давыдов поручился за неё перед купечеством, Головин вкладывал средства в её проджект, а Субботин занимался всеми её прочими делами.

Мне же была уготована участь стороннего наблюдателя.

Я делал что мог. Посещал ненавистные светские вечера, узнавал сплетни о наследниках графини Ожеговой. Нарочно проигрался в карты в салоне у Волынского и услышал немало любопытных вещиц. Сделал солидное пожертвование в благотворительное общество одной графини, и её счастливый муж раздобыл для меня нужные сведения и документы за два дня. Даже пообещал Карлу Филипповичу ходатайствовать о закрытии разбирательства из-за смерти Павла, чтобы он вывел Веру за круг подозреваемых. Вероятно, Морозов за свой произвол никак наказ не будет.

Но здесь, конечно, Карл Филиппович показал, что плохо меня знает. Добиться разжалования Морозова за произвол по делу сударыни Щербаковой мне ничто не помешает. Так или иначе, но полицмейстера я отправлю в отставку. Правда, самое место ему по ту сторону тюремной решётки...

Но жить должны живые. Павла моя месть не вернёт. И свою ошибку я уже никак не исправлю.

Зато Вера сможет жить без оглядки на своего жалкого муженька. Никак не могу понять, как же она вышла за Игната Щербакова. Не иначе по родительскому принуждению, ничем иным нельзя объяснить, что такая умная, смелая, яркая женщина стала женой такого мужчинки. Одни его карточные долги чего стоят. И сговор с Волынским, и то, что он пошёл на смертоубийство... а после не выдержал и избрал для себя самый лёгкий путь, оставил жену в одиночестве и без средств к существованию. Разбираться с тем, что он сотворил.

Поступок труса, подлеца и законченного негодяя.

Но и слава богу, что так сложилось. Теперь Вера расцвела. Замысел с выпуском журнала казался мне безумством с самого начала, но вот уже она заключила договор товарищества и вовсю занимается типографским оборудованием. Спасибо Давыдову, регулярно сообщает мне последние новости. Не иначе как хочет позлить.

— Иван, — сестра окликнула меня, когда мы поднялись, наконец, из-за стола.

Дамы должны были направиться в гостиную: беседовать, пить кофе, играть в карты. А мужчинам надлежало проследовать в курительную комнату с бокалами чего-нибудь. За спиной Анны топтался её супруг Мишель. Заговорить со мной первым он, кажется, опасался.

— Не мог бы ты выслушать... — начала она, но я резко оборвал.

— Позже, — и заспешил по коридору, пока сестра не вцепилась в меня, словно клещ.

Вместо курительной комнаты я отправился на веранду на первом этаже. Хотелось подышать свежим воздухом и не видеть никого. Светские мероприятия утомляли невероятно. Недовольный взгляд маменьки стоял поперёк горла. Голос Лилианы вонзался в оголённые нервы острыми иголками.

Оказавшись снаружи, я рванул галстук, ничуть не заботясь о том, как буду повязывать его обратно.

Как-нибудь.

Подойдя к перилам, я вцепился в них ладонями и навалился всем телом, чувствуя, как почти до боли напряглись плечи, как заломило руки. От галстука я избавился, но ощущение петли на горле никуда не исчезло. Напротив, она всё уменьшалась и уменьшалась, сдавливая меня.

Вера была не права. Я не хороший человек, и не заслуживаю ни её жалости, ни её слёз.

Подумать только, она едва не заплакала из-за меня.

Я помню очень чётко, как врос тогда в землю, возле её старого дома, увидев в её глазах слезы. По позвоночнику словно разряд молнии пробежал, настолько они меня ошеломили.

А я совсем не привык чувствовать себя ошеломлённым. Эта женщина не плакала в момент полного отчаяния, когда я впервые увидел её в кабинете Морозова. Не заплакала, когда поначалу я отказался ей помогать, подозревая во всех грехах — и вспоминать стыдно.

А здесь — с трудом сдержалась, слёзы уже дрожали на ресницах, когда она пришла в себя и сердито их смахнула.

И с чего бы ей плакать?..

Как она сказала? Я заслуживаю счастья и не виноват, что с Павлом случилась беда?

Не заслуживаю. И виноват. Не отвадил от него эту змею, позволил Лилиане вовлечь брата в это безумие. И не помог, когда он попросил.

— Ой! — испуганный писк заставил меня перестать терзать перила и повернуться.

В дверях, не решаясь пройти дальше, застыл мальчик, мой племянник и старший сын Анны, названный Кириллом в честь нашего отца.

— Прошу прощения, не хотел помешать, — сказал он тихо и опустил голову.

Дети должны быть видны, но не слышны. Так воспитывали нас, так сестра воспитывала его.

— Проходи, — вырвалось у меня помимо воли.

Признаться, делить веранду с мальчишкой не хотелось. Я предпочёл бы упиваться своим одиночеством.

— Благодарю, — по-прежнему негромко прошелестел он и осторожно прикрыл за собой дверь.

Он смешно вертел тощей шеей, осматриваясь, и напоминал цыплёнка. Торжественная одежда сидела на нём неряшливо, словно впопыхах была перешита с чужого плеча. Признаться, дети сестры не сильно меня интересовали, и в последний раз мальчишку я видел... два года назад? Три?

Он тоже смотрел на меня, как на незнакомца, и не решался заговорить.

— Ты разве не должен быть с гувернёром?

Безобидный вопрос заставил его густо покраснеть. А я вспомнил, что по безразличию выкинул из памяти: средств на гувернёра для старшего сына у сестры и её беспутного муженька не было.

— Я вполне неплохо справляюсь один, — и он выпятил вперёд тощую грудь, лелея раненую гордость.

— Вот оно что, — кивнул я.

К счастью для него, Кирилл почти не был похож на своего отца, зато до боли напоминал моего. Наша порода, как говаривала матушка. Урусовская.

— А вы тот самый дядюшка, который стал присяжным поверенным? — племянник с робостью посмотрел на меня и сделал маленький шажок ближе ко мне.

— Тот самый? — я вскинул брови, и он замялся.

— Матушка много о вас говорит, — сказал немного погодя. — Что вы... эээ... спаситель и благодетель, а папенька... кхм... и мизинца вашего не стоит.

Кирилл смотрел на меня с интересом, я на него — с изумлением. Вот уж не думал, что дома Анна так проходится по муженьку.

— Что ещё говорит твоя матушка? — спросил я механически.

В его ответе я не был особо заинтересован, но мальчишка смог меня удивить.

— Что вы очень несчастны, — сочувственно вздохнул племянник.

Это Анна так говорит?.. Я недоверчиво покачал головой. А я думал, что сестрица только и способна просить об одолжениях да умолять матушку о дополнительных средствах.

Оказалось — нет.

— И почему же я несчастен? — теперь я посмотрел на мальчишку с интересом.

Кирилл бросил на меня косой взгляд и прикусил губу.

— Не знаю, но она говорит, что вы себя непременно погубите.

Я хмыкнул.

— Тебе говорит?

— Нет, — у племянника хватило совести смутиться и густо покраснеть. — Папеньке. Когда они ругаются, а ругаются они каждый день.

Он принялся возить носком туфли по каменным плитам. Я присмотрелся к нему повнимательнее, потому что меня в его возрасте за такое могли и высечь.

— Я тоже хочу стать поверенным, как вы, — ободрённый моим интересом, мальчишка разоткровенничался. — Мама говорит, это благородное занятие.

С трудом я удержал кривую усмешку.

— Прежде хорошо подумай, — посоветовал я. — Быть благородным — не всегда хорошо.

— Правда? — Кирилл захлопал глазами.

— Правда.

Задумавшись, он смешно почесал нос.

Хорош из меня советчик для ребёнка, конечно.

— А вы поэтому несчастный? Потому что благородный? — склонив на бок голову, племянник разглядывал меня с неиссякаемым интересом.

Какие, однако, вольные нравы царят в семье моей сестры. И как мало я знаю об Анне и том, как они живут.

— Нет, не поэтому, — я покачал головой.

— Мама говорит, — снова завёл Кирилл, — что я не должен становиться поверенным. Что вам это счастья не принесло. А это правда? — пытливо спросил он.

— Я не знаю.

И вдруг я понял, что ответил совершенно искренне. Я любил то, что делаю. Я горел своей работой. Я тратил на неё добрую часть дня, но...

Испытывал ли я счастье?

Удовлетворение — да. Гордость — определённо.

Но счастье?

Я попытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал что-то, похожее на счастье. И — вопреки ожиданиям — смог. А вспомнив, посмотрел на племянника и подмигнул ему, к неприкрытому восторгу мальчишки.

Кажется, я кое-что понял.