Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки

Глава 23

— Вы знакомы?

От волнения у меня пересохло горло, и каждое слово ощущалось так, словно изнутри кто-то водил по нему наждачкой.

Урусов моего волнения совершенно не понимал и не разделял. Он с ленцой пожал плечами, дёрнул уголками губ — не то ухмылка, не то недовольство.

— Волынский — игрок, — сказал коротко, словно это всё объясняло.

«Москва — большая деревня», — старая присказка всплыла в памяти.

— Так откуда у вас письма графа? — недовольство в голосе князя прозвучало железными нотами. — Вы состоите с ним в переписке? — спросил, словно инквизитор.

И вновь в голове пронеслись обрывки случайно услышанного, вскользь прочитанного. Не полагалось женщине вступать с мужчиной в личную переписку, пусть даже и с женихом. Поэтому Урусов так заинтересовался письмами.

— Мой муж состоял, — спокойно ответила я.

— Муж? — брови князя поползли на лоб, и я кашлянула, поднесла к губам руку, чтобы скрыть улыбку.

Поверить в адюльтер Волынского со мной ему было легче, чем поверить, что граф переписывался с непримечательным купцом третьей гильдии с лавкой в не самом фешенебельном районе.

— Так, — Урусов помассировал двумя пальцами веки, и я почувствовала укол совести.

Я знала, что с каждым днём — а ведь их прошло так мало! — князь всё больше сожалел, что взялся за моё дело. Лишь бы не отказался... лишь бы не выставил за дверь, сейчас, когда я впервые приблизилась к чему-то очень важному.

— Когда и как вы нашли письма? Что в них? — требовательным голосом человека, привыкшему к подчинению, спросил Урусов.

Коротко я пересказала ему то, что уже успела поведать Николаю Субботину.

— До востребования, — задумчиво произнёс князь, когда я замолчала. — До востребования мог писать любой человек. В том числе и вы.

— Вы меня в чём-то подозреваете?!

— Нет.

— Тогда будьте любезны избавить от подобных намёков, — отрезала сердито. — О графе Волынском я впервые услышала, когда забрала у стряпчего список кредиторов мужа. Я... хотела встретиться с ним лично, попросить об отсрочке... но в тот день, когда я пришла к нему, граф меня не принял.

На щеках зарозовел нежный румянец. Вспомнив ту неприятную сцену и общение с надменным дворецким, я не сдержалась и покраснела.

— А вскоре получила от него послание, — справившись со стыдом, я продолжила говорить. — Что претензий к Игнату он не имеет, они в расчёте.

Брови Урусова вновь поползли наверх. Казалось, он удивился гораздо сильнее, чем когда узнал почерк Волынского.

— То письмо, наверное, не при вас, — даже не спросил, сказал без особой надежды.

— При мне, — я полезла в ридикюль — тот самый, который забыла здесь накануне.

Все бумаги, что представляли ценность, я носила с собой. Для сохранности.

Едва вытащив письмо из конверта и развернув, я сразу узнала изящные завитки и летящие строки. От досады прикусила губу. Улика была у меня всё время под носом, но в первый раз содержание послания Волынского привело меня в такое замешательство, что я не обратила внимания на почерк. А могла сопоставить всё сама, без вмешательства Урусова.

— Почерк одинаковый, — произнёс он вслух очевидную вещь.

Князь казался по-настоящему удивлённым. Я знала его недолго, но уже успела составить некоторое представление. Почему-то я была уверена, что удивление — не та эмоция, которую Урусов испытывал каждый день.

— Забавно, — вдруг сказал он.

— Что именно?

— Вы обратили внимание? Вы сперва отрицали, что состояли с Волынским в переписке. Но сейчас показали письмо от него.

Кровь вновь прилила к щекам: уже второй раз за несколько минут.

— Я вам не лгала!

— Я этого и не говорил, — хмыкнул Урусов. — Лишь обратил внимание на человеческую природу. Так уж мы устроены. Вот поэтому нельзя полагаться на показания свидетелей. Нет ничего более ненадёжного.

Справа от себя я услышала судорожный вздох: Николай Субботин с благоговением смотрел на своё начальство.

— Вы удивились, когда прочитали это письмо. Даже сильнее, чем когда узнали почерк, — я тоже решила поделиться с ним наблюдениями о человеческой природе.

— Как я уже сказал, граф — игрок, — Урусов спокойно пожал плечами. — Он держит собственную игру, — его губы почти незаметно скривились, и голос похолодел. — А ещё он одалживает деньги тем, кто уже проигрался в пух и прах.

Князь заскрипел зубами, едва договорив, и я невольно опустила взгляд: князь сжимал и разжимал кулаки на вытянутых вдоль тела руках.

— Трудно поверить, что он простил бы долг по доброте душевной, — Урусов хлёстко на меня посмотрел. — И возникает закономерный вопрос, Вера Дмитриевна. Откуда бы у вашего мужа взялись деньги, чтобы выплатить такую сумму?

Россыпь мурашек пробежала по плечам и спине, и мне показалось, что в приёмной температура рухнула сразу на десяток градусов. Урусов кривил губы и молчал, лишь выжидающе на меня смотрел. Его помощник нервным движением вновь протирал линзы очков.

— Не имею ни малейшего понятия, Иван Кириллович.

Едва ли мои слова его убедили. Как он сказал?

Свидетельские показания — самая ненадёжная вещь.

— Но ещё два месяца назад долг существовал, — я потянулась к стопке писем и принялась в ней рыться, пока не нашла нужное. — Вот, смотрите, здесь стоит дата. Граф пишет, что долг уменьшен наполовину. А спустя две недели мой муж... — я выразительно замолчала.

Совсем не хотелось произносить вслух, что сотворил Игнат.

— Он пил горькую почти всё время после закрытия лавки, — добавила я, припомнив причитания Глафиры. — Денег у нас не было. Ни при каких обстоятельствах Игнат не смог бы выплатить за две недели долг окончательно. В этой истории что-то не так.

— В этой истории не так всё.

Я была согласна с Урусовым как никогда прежде.

Дальнейший разговор прервало появление дамы в возрасте. Та самая мадам Белякова, о которой справлялся князь, когда вышел к нам из кабинета. Заметив нас троих, она прищурилась и поправила роскошную шляпку.

— Я не вовремя, Иван Кириллович? — спросила, подходя к князю и протягивая руку для поцелуя.

— Ну, что вы, мадам. Вы всегда вовремя, — он улыбнулся так обворожительно, как я никогда прежде не видела, и посторонился, пропуская женщину в кабинет.

Напоследок обернулся к Николаю.

— Поезжайте к полицмейстеру нынче. Всего доброго, Вера Дмитриевна, — это сказал, уже почти затворив дверь.

Субботин суетливо засобирался. Я смотрела на него, внутренне борясь со стыдом.

— Вы к полицмейстеру Морозову отправитесь? — спросила я, решившись.

Николай поправил очки, подхватил папку и торопливо зашагал к дверям.

— Да, — кивнул он. — А вы? Домой?

— Нет. Я ещё к стряпчему собиралась. Нужно разобраться с кое-какими делами, — произнесла и даже дыхание затаила, надеясь, что Субботин уловит намёк и проявит вежливость.

— Хм, — он распахнул передо мной дверь на улицу. — Быть может, подвезти вас? Где контора стряпчего?

— Ну что вы, это, наверное, неудобно... — принялась я отнекиваться, но не слишком рьяно.

— Вполне удобно, — как водится, Николай настоял, и я довольно быстро сдалась.

— Буду премного благодарна.

Я счастливо выдохнула. Хотя бы не придётся идти!

Субботин поймал для нас открытый экипаж: не полагалось ездить в закрытом мужчине и женщине наедине, если они не были связаны узами родства. Я немного мёрзла, но всё равно радовалась, что сэкономлю столько времени на прогулке и успею, наконец, посетить два места в один день.

— Вы давно работаете с князем? — я решила скоротать время за болтовнёй.

— Почти три года, — с плохо скрываемой гордостью отозвался Николай. — Иван Кириллович — такой человек... Лучший в Москве! Лучший по всей России! Вам очень повезло, что он за вас взялся, — наставительно прибавил он.

— Конечно.

Восторженный тон Николая меня позабавил, но, по сути, он был прав.

— Чтобы попасть к князю, я выдержал отбор! Тридцать претендентов на место, — поведал не без самодовольства.

— Какой вы молодец! — опять же искренне похвалила я. — А что же предыдущий помощник князя?

— Предыдущий?

— Ну, тот, что до вас был. Уже, наверное, свою контору открыл подобно князю Урусову?

— Я — первый и пока единственный помощник Его светлости, — чопорно заявил Николай.

Кажется, он обиделся.

— Простите, я просто думала, князь давно практикует. А вы сказали, что только три года с ним.

— Его светлость практиковал, потом на несколько лет оставил дела, — взгляд Субботина потеплел, — а когда случилась трагедия с братом, вернулся. Как раз три года назад.

Ох, вот оно что.

— Его светлость потому и взялся вам помогать. Дело ваше ведёт Морозов, а у него с ним личные счёты.

— Какие? — тихо спросила я.

Опомнившись, Субботин замялся. Кажется, понял, что зашёл слишком далеко, болтая об Урусове. Несколько минут он боролся с собой, а я не торопила, с нарочито равнодушным видом смотрела на серую Москву, проплывавшую мимо.

— Это полицмейстер тогда Павлу пригрозил ссылкой. Мол, поедет лес валить, коли не сознаётся. Три дня его допрашивал, довёл до нервного припадка... так потом доктор сказал. Ну, и Павел не выдержал. Решил, что лучше смерть, чем позор для семьи. Вот и всё...

Николай тяжело вздохнул, да и я сидела, придавленная грузом обрушившихся на меня сведений.

Я знала, что для князя это личное. Но не знала, что настолько глубоко.

Остаток пути мы проделали в неуютном молчании, после такого говорить не хотелось. Я даже успела пожелать, что принялась расспрашивать Николая. Называется, скоротала время в пути.

Поэтому из пролётки я вышла с облегчением и, распрощавшись с Субботиным, толкнула дверь в контору стряпчего.

Там меня ждал сюрприз. Секретарь, которого я запомнила по первому визиту, недовольно моргнул, когда я спросила господина Мейерса, и нехотя процедил сквозь зубы.

— Он уехал. В жуткой спешке. Да вот нынче утром.

— Куда уехал? Надолго? Я подожду, если можно.

— Вы не поняли, мадам. Он навсегда уехал и закрыл контору.