Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки

Глава 33

Князь Урусов

Дом встретил его настороженной тишиной, нарушаемой лишь шагами лакея в коридоре.

— Добрый вечер, Ваша светлость. Её светлость принимает в голубой гостиной баронессу Штейн, — почтительно произнёс слуга, склонив голову.

Вот как, — хмыкнул князь про себя, впрочем, ничуть не удивившись, что младшая сестра решила нанести матери визит именно в день, когда приехал он.

Он шагал знакомыми коридорами дома, в котором вырос, и не чувствовал ничего, кроме глухого раздражения и желания заскрипеть зубами.

Где-то в глубине тихо звякнули часы, и этот звук показался слишком громким.

Уже у порога он остановился. Вздохнул и провёл по лацкану сюртука. Затем толкнул дверь.

В голубой гостиной пахло жасмином и сандалом: мать всегда заказывала именно такие свечи, утверждая, что от этого аромата умиротворяется душа. В памяти Урусова этот запах был связан не с покоем, а с тяжёлым молчанием и ощущением собственной ненужности.

У окна в глубоком кресле сидела вдовствующая княгиня. Чёрное платье из плотного шёлка подчёркивало длящийся даже спустя три года траур по младшему сыну. Рядом с ней стояла баронесса Штейн — его младшая сестра. Полноватая жгучая брюнетка с очаровательной родинкой над верхней губой.

— Иван, — первой заговорила мать, не поднимаясь. Голос её, как всегда, был спокойным и ровным. — Благодарю, что нашёл время.

Сестра же стремительно к нему обернулась.

— Ах, братец! — воскликнула она, делая шаг навстречу. — Наконец-то вы! Какая удача, я так надеялась застать вас.

Урусов, который не верил в совпадения, вновь хмыкнул и очень сухо поприветствовал мать и сестру. Вдовствующая княгиня указала на кресло напротив себя, и мужчина занял его. Баронесса принялась звонить в колокольчик, чтобы слуги принесли для него чай.

С сестрой они не виделись... сколько? Урусов нахмурился, припоминая. Верно, полгода ему удавалось уклоняться от этих встреч, но нынче матушка похлопотала и загнала его в ловушку.

— Ко мне заезжала весьма опечаленная Лилиана.

Он не успел сделать глоток, когда мать заговорила, и князь понял, что вечер будет долгим.

— Надо сказать, она находит время навестить меня гораздо чаще, чем родной сын, — царственным движением вдовствующая княгиня вернула чашку на блюдце, и фарфор жалобно звякнул.

— Я много работаю, вы же знаете.

— Сегодня, как я слышала, ты предавался увеселениям.

Мать смотрела на него, как обиженный ребёнок, да и говорила также. Урусов сжал челюсти до скрипящих зубов и велел себе молчать. Он не хотел, чтобы ужин превратился в очередной скандал.

— Бедная девочка так переживает... Вы помолвлены уже два года, как только она перестала горевать по Павлуше... — вдовствующая княгиня покачала головой и промокнула глаза белоснежным платком. — А ты недостойно откладываешься свадьбу и совсем не уделяешь внимания невесте. Впрочем, как и мне.

Урусов вспомнил, как в шесть лет его отправили учиться в закрытый пансионат, где он проводил все каникулы, кроме двух недель летом: отец нёс службу за границей, и мать сопровождала его с младшими детьми.

Он промолчал.

— Хорошо, что Лилиана приходит. Она единственная родная душа, с кем я могу поговорить о Павлуше...

— Мама, ну что вы, — не выдержала сестра. Она тряхнула кудряшками, уложенными в затейливый узел на затылке, и протянула руку. — Вы всегда можете поговорить о Павлике со мной. Вы же знаете. И с Иваном, правда? — она бросила на Урусова умоляющий взгляд.

Нехотя тот кивнул, но вдовствующая княгиня сердито покачала головой.

— Нет, не могу. У тебя давно своя семья, муж, дети. А мой старший сын предпочитает обществу матери своих сомнительных клиентов.

— Эти сомнительные клиенты позволяют мне оплачивать счета, — не выдержав, процедил Урусов и слишком поздно понял, что угодил в ловушку уже второй раз за вечер.

— Ах! — горько вздохнула мать и прижала к груди обе ладони. — Ты изволишь попрекать меня деньгами! Судьба уже обошлась со мной жестоко: отняла любимого Павлика и вашего отца, а теперь мой старший сын говорит, что ему в тягость содержать свою бедную матушку...

Сестра, бросив на князя укоризненный взгляд, подсела к матери и перехватила её ладони, чуть сжав.

Урусов взвился на ноги, заведённый как пружина, и подошёл к окну, повернувшись к женщинам напряжённой спиной. Снаружи шёл дождь, и потёки оставляли на стекле мутные разводы. Было темно, а в гостиной горел свет, и потому он видел своё размытое отражение. У «зеркального» князя лицо искажала гримаса.

— Мама, — вмешалась баронесса и торопливо взглянула на брата, пытаясь смягчить удар. — Уверена, Иван и в мыслях не держал вас чем-то попрекнуть. Он сказал святую правду: действительно много трудится на благо семьи...

Она замялась, чуть прикусила нижнюю губу, и Урусов был готов биться о заклад, что дальше прозвучит просьба.

— Кстати, о вашей работе... — с напускной робостью начала сестра, и он понял, что угадал.

Удовлетворения, правда, не почувствовал.

Баронесса наклонилась вперёд и разгладила складки на ярком платье.

— У моего Мишеля… сложности, — она чуть опустила глаза, подбирая слова. — Он ведёт одно дело, очень щекотливое, и там всё запуталось… Я подумала: может быть, вы сможете хотя бы посоветовать?

Урусов стоял некоторое время молча, ощущая, как плечи сводит от бессилия, и только мерный стук капель за окном заглушал нарастающий в груди гул. Появилось то самое знакомое чувство, которое он ненавидел сильнее всего: будто опять его загоняют в угол обязанностью, которую он не выбирал.

Князь очень медленно провёл ладонью по лицу, скрывая раздражение.

— Какого рода сложности? — спросил тоном, в котором сквозило и утомление, и неизбежное смирение.

Обрадовавшись, баронесса начала торопливо излагать, и чем дольше она говорила, тем сильнее вскипал гнев в груди Урусова. Его зять взялся в весьма сомнительное дельце и вложил деньги буквально в воздух.

— Я ничего не смогу сделать, — он невежливо перебил сестру, устав слушать.

Ему всё стало понятно после нескольких предложений, остальной рассказ про невзгоды и горести не менял сути.

— Мишель — идиот, — не удержался князь.

Улыбка медленно стекла с бледного лица сестры, её припухшая нижняя губа задрожала: кажется, она вот-вот грозила разрыдаться.

— Мишель в отчаянном положении... — пролепетала молодая женщина. — Если проиграет процесс… нас ждёт крах. Прошу, подумайте о наших детях, ваших племянниках!

Князь поморщился, уже готовый резко ответить, но мать его опередила.

— Ты обязан помочь, сын. Старший в семье всегда несёт ответственность за младших.

Урусов посмотрел на сестру. Анна сидела перед ним, тонкая шея дрожала от сдержанных рыданий, глаза были полны мольбы. Он любил её — маленькую, капризную, ту, что качал на руках, когда их мать была занята Павлушей. И одновременно не выносил — за эту слабость, за привычку уповать на любого, лишь бы не делать что-либо самой.

— За Анну несёт ответственность её муж, — сказал он почти обречённо, зная, что согласится.

Вновь согласится, как сделал это, когда Лилиана поставила ему условие три года назад, вскоре после похорон младшего брата.

Раздались сдержанные рыдания: баронесса Штейн уронила лицо в ладони, её плечи тряслись.

Вдовствующая княгиня медленно поставила чашку на блюдце, и фарфор тихо звякнул. Она долго смотрела на сына, не мигая.

— Как жаль, что Павлуше так и не смог никто помочь… — сказала она негромко. — Но вот Анне ещё можно.

Урусов стиснул зубы. Слова были произнесены спокойно, но ему показалось, что холодной рукой его взяли за горло. За этими мягкими интонациями стоял упрёк куда сильнее любого прямого обвинения.

Князь долго молчал, глядя в мутное отражение в окне. Потом тяжело выдохнул и сказал глухо.

— Хорошо. Я разберусь с этим делом

Анна облегчённо всхлипнула, мать едва заметно кивнула, растянув губы в удовлетворённой улыбке.

С ужина Урусов всё же сбежал. Особняк душил его, он чувствовал на шее удавку каждую минуту, что проводил под его крышей.

Он вышел из дома матери, словно вырвался из тесного капкана и не сел, а буквально влетел в экипаж. Пока колёса стучали по мостовой, он впервые за весь вечер позволил себе закрыть глаза.

Собственный особняк встретил его тихо и просто. Ни суеты, ни колокольчиков, ни жалобных голосов. Несколько ламп в коридоре горели вполнакала; дворецкий почтительно склонил голову, не задавая лишних вопросов, и лишь уточнил.

— Ужин в кабинете, Ваша светлость?

— Да.

Через четверть часа на его столе стоял скромный поднос: холодное мясо, хлеб, сыр, графин.

Наполнив бокал, Урусов откинулся в кресле и вдохнул полной грудью.

Порой после таких вечеров он не понимал, зачем всё это делает.

Если Лилиана заговорит, это уничтожит его самого, их фамилию, окончательно добьёт мать, и та потеряет рассудок от горя, как уже едва не потеряла, когда ей сообщили о кончине младшего и горячо любимого сына. Рикошетом ударит по Анне и её бездарному мужу. По всей родне: близкой или дальней.

Но... так уж ли сильно он хотел сохранить всё это?

А вот деятельность присяжного поверенного — да, очень хотел. Если Лилиана раскроет правду, это навсегда лишит его права защищать доверителей в судах. Он не сможет работать даже в самом захолустье Империи.

Урусов вздохнул и растёр виски. В любом случае, стоит завтра же навестить невесту. Их договорённость — обоюдна, и он не позволит ей продолжать так себя вести.