Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки

Глава 47

Обедать с Урусовым мы отправились в Стрельну. Я настояла, чтобы поехали в разных экипажах, и князь выглядел оскорблённым настолько, что я приготовилась к взрыву. Которого, конечно, не последовало, ведь хвалёная аристократическая выучка запрещала ему проявлять эмоции.

Время после того, как мы сделали заказ и ждали, пока принесут закуски, тянулось словно резина. За столом царило напряжённое молчание, и даже в первую нашу встречу я не могла припомнить подобного.

Урусов, надо отдать ему должное, пытался завязать непринуждённую беседу: расспрашивал о типографии и том, как мы сработались с новой помощницей. Даже переездом поинтересовался, пришёлся ли мне по вкусно доходный дом ближе к центру.

Я старалась отвечать, но разговор не клеился и получался пластмассовым. Реплики звучали искусственно, как в плохом сценарии: и он, и я говорили не впопад. Когда подали закуски, я обрадовалась невероятно: можно было занять рот едой, и необходимость поддерживать беседу отпала.

Но Урусов меня удивил. Поковыряв немного вилкой рыбную нарезку, он отложил столовые приборы и посмотрел на меня.

— Не будем затягивать, Вера Дмитриевна. Вижу, моя компания вам в тягость, — сурово сказал он.

Ах, если бы! В том-то, Иван Кириллович, и заключалась проблема: ваша компания мне нравилась, даже очень.

И потому я согласно кивнула, опустив взгляд в тарелку, чтобы ничем себя не выдать.

— На днях Морозов вынесет постановление, которым снимет с вас все обвинения по делу об отравлении графини Ожеговой, — Урусов не стал терять ни минуты и перешёл сразу к делу.

Я едва вилку на пол не уронила. Так и застыла с поднесённым ко рту кусочком рыбы и вскинула на Урусова взгляд. Он тоже на меня смотрел. Так, как не следовало.

— Повторите, пожалуйста, — попросила, когда вернулся дар речи, и я смогла связно говорить.

— С вас снимут все обвинения, — терпеливо произнёс он. — Морозов закроет дело.

— Но как это возможно? — я тоже отложила приборы и отодвинула в сторону тарелку. — Разве графиня Ожегова умерла своей смертью?

Князь хмыкнул и скривил губы. Резким жестом он поправил шейный платок и потянул манжеты сюртука, расправляя несуществующие складки.

— Нет, но никто не хочет скандала, к которому непременно приведёт расследование.

— А приведёт оно к нему, потому?.. — и я выразительно посмотрела на Урусова, ожидая продолжения.

— Ваш покойный супруг, граф Волынский и наследник Ожеговой были заядлыми игроками в карты, — нехотя сказал князь. — В отличие от двух последних, Игнат Щербаков играл неудачно и задолжал графу весьма крупную сумму. Не одному ему, но сейчас это неважно. А графиня Ожегова, пока была жива, не желала расставаться с землёй в самом центре Москвы, которая очень пришлась по вкусу Волынскому. Он как раз намеревался строить новую гостиницу, а наследник Ожеговой вложил в этот проджект все имеющиеся средства. Только вот они не ожидали, что старая графиня заупрямится и не согласится расстаться с наследием предков.

Князь перевёл дыхание и сделал глоток чая, пока я пыталась разложить услышанное по полочкам. О долге Игната перед графом Волынским я помнила. Как и о том, что неподъёмная сумма сперва уменьшилась вдвое, а потом и вовсе я получила записку, что никаких претензий граф к своему должнику не имеет. Это показалось мне подозрительным ещё тогда, но на одном подозрении обвинение не построишь. У богатых свои причуды, в конце концов, верно же?

— Как вам удалось выяснить про вложения в проджект и намерения графа Волынского строиться? — спросила я.

Урусов насмешливо фыркнул.

— Пара прескучных вечеров в московских гостиных, и я узнал все сплетни, которые гуляют по городу уже не первый год. Записка, которую вы тогда передали, стала отправной точкой. Я ведь знаю не только почерк Волынского, но и немало наслышан о самом графе. Он за копейку удавится, а здесь простил такую сумму? Ха! — когда князь увлекался беседой, или говорил о чём-то для него интересным, у него всегда делалось такое одухотворённое лицо, что невозможно было отвести взгляд.

С трудом я заставила себя отвернуться.

— То есть они сговорились и решили... расправиться с графиней Ожеговой, чтобы она не мешала им?..

— Может, хотели просто припугнуть. Или надеялись, что та заболеет, ослабнет или вовсе выживет из ума, и наследник сможет распоряжаться имуществом.

— Но это же чудовищно, — прошептала я. — А ещё из ваших слов следует, что Игнат был во всём этом замешан... то есть, он действительно виноват.

Урусов, с лица которого мгновенно слетело всё напускное веселье, посмотрел на меня как никогда серьёзно.

— Вероятно, да. Ничем иным прощение ему долга Волынским я объяснить не могу.

— Чудовищно... — вновь повторила я и резко поднесла к губам чашку, сделала судорожный глоток остывшего чая.

Это помогло, и сдавивший горло спазм немного отступил. Я сидела и не знала, что думать. Игнат Щербаков, чьё имя я пыталась отчаянно обелить, оказался действительно виноват.

А Вера?..

Могли ли и она тоже?..

Одна мысль заставила меня содрогнуться от отвращения и ужаса.

Но всё, что я успела узнать о Вере, подсказывало мне, что в деяния мужа она втянута не была. Может, и вовсе о них не знала, пока к ней не заявился полицмейстер Морозов. Слишком слабая, слишком тихая. Едва ли Игнат посвящал её в подобное.

— Простите, я должен был сообщить вам деликатнее, — повинился вдруг Урусов, который мой шок истолковал по-своему.

— Нет-нет, — я тряхнула головой. — Вы сообщили, как следовало. Я просто... сильно удивлена. И растеряна.

Подавив вздох, Урусов кивнул.

— Повторюсь, что с вас обвинения сняты, — подчеркнул он.

— Как так получилось? — тихо спросила я. — Разве полицмейстер Морозов не считал, что мы с покойным супругом были заодно? Действовали вместе, знали о намерениях друг друга.

— Может, раньше и считал, — князь небрежно пожал плечами. — А теперь изменил свои взгляды.

Не нужно было быть присяжным поверенным, чтобы догадаться почему.

— Как вы это сделали? — спросила я, перехватив взгляд Урусова.

— Я ничего не сделал, Вера Дмитриевна, — заупрямился князь. — Лишь пришёл к его непосредственному начальнику, Карлу Филипповичу, и изложил свои догадки.

— Что Игнат Щербаков мог быть убийцей, а его супруга ничего не знала? — я насмешливо вздёрнула бровь.

Явно недовольный Урусов сцепил челюсти и заскрипел зубами.

— Да, — процедил он холодно. — Именно так.

— Я вам не верю, Иван Кириллович, — отчеканила я, не отводя взгляда от его лица.

— Как вам будет угодно, Вера Дмитриевна, — глухим голосом произнёс он и отвернулся первым.

Непрошибаемый! Захотелось запустить в него салфетку или ударить ложкой по лбу.

Официанты принесли горячие блюда, но к своему я едва притронулась, всё прокручивая в голове рассказ Урусова. Игнат оказался подлецом, каких ещё поискать. Проигрался в пух и прах, пустил по миру не только себя, но и жену, а под конец взял на душу не один, а целых два страшных греха: поспособствовал смерти графини Ожеговой и сам поступил, как настоящий трус и слабак. Сбежал от проблем, оставив расхлёбывать всё жену.

А бедняжка Вера не справилась и надломилась, подпала под влияние не менее отвратительного Степана... Захотелось обнять ту несчастную женщину, которую окружали подлецы.

— Почему вы сказали, что дело закрыто? — припомнила я. — Разве же вы не нашли виновных? Действительно виновных, которые должны быть наказаны?

— Не нашёл, — Урусов мотнул головой. — Ни один суд не признает их таковыми без свидетельства вашего мужа, которое мы не сможем никогда получить.

— Они сгубили человека и уйдут безнаказанными? Они и мою жизнь могли погубить... — потрясённо прошептала я. — Мне повезло, что я встретила вас, и вы согласились помочь, потому что ненавидели Морозова...

Я резко осеклась и замолчала. Странная, невозможная мысль пришла к голову, и как я её ни гнала, уходить она не желала.

Урусов истолковал моё молчание иначе и поспешил заговорить.

— Им обоим будет настоятельно рекомендовано покинуть страну и поселиться где-нибудь далеко, в Париже, к примеру.

— И это всё? — вновь удивилась я. — Такова цена человеческой жизни?

— Чего вы хотите, Вера Дмитриевна? — Урусов зло прищурился. — Публичного разбирательства, чтобы подробности вашей жизни прополоскали все газетёнки? И это в преддверии открытия собственной типографии?!

Кажется, своей догадкой я попала в точку, потому что князь продолжил бросаться раздражёнными фразами.

— Вы бы никогда не отмылись от этого позора. В глазах многих остались бы пособницей мужа, на мечтах о своём журнале могли бы поставить крест. Бульварные газетёнки врали бы о вас в каждой статье, придумали бы такую грязь... — он с отвращением скривился и потянулся к чашке.

Воспользовавшись небольшой заминкой, я спросила прямо в лоб, устав от экивоков.

— Вы походатайствовали обо мне перед Карлом Филипповичем? Поручились за меня? Что-то пообещали, а взамен они оставят меня в покое?

Урусов обжёг меня таким яростным взглядом, что я убедилась в своей правоте.