Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки

Глава 53

Вера

Со стоном я открыла глаза и машинально поднесла ладонь к затылку, почувствовав тёплую, вязкую жидкость. Воспоминания о случившемся ударили в голову раскалённой кувалдой, и я дёрнулась, попыталась сесть, но острая вспышка боли пронзила правую ногу. Кажется, я вывихнула лодыжку.

Надеюсь, что вывихнула, а не сломала.

Подслеповато моргая, я попыталась осмотреться. От удара запертую дверцу выворотило, и я видела кусок неба, на котором тускло мерцали звёзды. Где-то рядом ржала лошадь, но больше ничего я не слышала. Оттолкнувшись ладонями, я осторожно поползла к дверце, стараясь не шуметь. Да, мужской голос до меня не доносился, но кто поручится, что он не притаился ночью?

Экипаж завалился на бок, так что я села в дверном проёме и свесила ноги, пытаясь понять, вывих или перелом? Прикоснулась к лодыжке, бормоча ругательства сквозь зубы, и попыталась пошевелить стопой. С трудом, через боль, но мне удалось. Значит, не перелом.

Я хотела спрыгнуть осторожно, но получилось плохо. Когда ноги коснулись земли, я чуть не взвыла и до крови прикусила губу, и тогда уже взвыла, потому что это было чертовски больно! Зажав рот ладонями, я испуганно замерла и втянула голову в плечи, прислушиваясь.

Снова заржали лошади. Неужели застряли, бедняжки?..

По обе стороны от меня шла ухабистая просёлочная дорога. Ветер пробирался сквозь голые ветви деревьев и выл в кронах. Ноябрьский лес был не похож на живой. Всё вокруг казалось серым и застывшим, будто мир умер вместе с листвой. Лишь чёрные столбы сосен и дубов тянулись к небу, и изредка поблёскивали клочья инея на их ветках.

Просёлочная дорога, по которой мчался экипаж, петляла меж деревьев и в темноте казалась вовсе не дорогой, а разорванной полосой грязи и колдобин. С одной стороны тянулся низкий овраг, откуда веяло холодом и болотной сыростью; с другой — чёрная стена леса.

Ночь была безлунная, и лишь редкие звёзды тускло светили в тёмном небе. Где-то вдали прокричала сова, и этот звук прозвучал так резко, что я вздрогнула и машинально прижала ладонь к груди.

Хорошо, что снег сошёл, иначе я бы и шагу не смогла сделать по сугробам. И так каждый шаг отзывался болью в лодыжке. Подобрав длинную, шероховатую палку — обломок, должно быть, от самого экипажа, — я опёрлась на неё и осторожно двинулась к повозке.

Экипаж лежал на боку, дверца вырвана с мясом, колёса выпачканы в грязи. Лошади были живы, обе били копытами землю и рвали упряжь, но выбраться не могли: оглобли переломились, и их обломком упирались в землю.

— Тише, тише… — пробормотала я, протягивая руку, хотя сама понимала, что ничем им не помогу.

Я обошла возок сбоку и заметила внизу, в овраге, чёрное пятно. Моргнула, прищурилась, и сердце ухнуло в пятки. Там в грязи и гнилых листьях, распласталось человеческое тело.

Я спустилась чуть ниже, осторожно ступая, и разглядела: коренастый мужик в поношенной поддёвке, лежал неподвижно. Лицо его было бледным даже при слабом свете звёзд, шапка слетела, волосы спутались. Он был без сознания, но грудь едва заметно поднималась. Жив.

Я стояла у края оврага, вцепившись в палку. Спуститься казалось безумием: земля скользкая, нога горит огнём при каждом шаге. Но оставить его там… неизвестного, живого, опасного — было ещё страшнее.

Я осторожно опустилась на одно колено и, опираясь на палку, начала спуск. Каждое движение отдавалось в лодыжке пронзительной болью, от которой перехватывало дыхание. Губы сами собой шептали ругательства, а глаза метались: а если он очнётся прямо сейчас, схватит меня? Вдруг у него под полой нож?

Под ногами хлюпала грязь. Я скользнула раз, другой, едва удержалась, вонзив палку в землю. Всё тело дрожало и от холода, и от страха, но я упорно продолжала спускаться, пока не оказалась рядом с мужиком. Он лежал неподвижно, чуть на боку. Лицо показалось мне неопрятным, на щеках и подбородке темнела щетина и пятна грязи. На виске виднелась кровь. Я задержала дыхание и медленно протянула руку к его тулупу. Сердце билось так громко, что казалось, он сейчас услышит и распахнёт глаза.

— Давай, — прошептала я себе. — Давай…

Пальцы нащупали карман. Ткань была грубой и мокрой от сырости. Я вцепилась сильнее и, зажмурившись, сунула руку внутрь. Пальцы нащупали холодный предмет. Я вытащила его и вздрогнула: в ладони лежал карманный револьвер!

Преодолев отвращение и страх, я продолжила обшаривать тулуп мужика. Нашла несколько копеек и рублей, скомканную бумажку и потрёпанную, помятую визитную карточку, на которой не смогла разобрать ничего в темноте. В другом кармане обнаружился свёрток с табаком и несколько спичек, а также складной ножик с деревянной рукоятью.

Я прижала находки к груди, чтобы не потерять. Боль пронзила лодыжку с новой силой, когда я попыталась встать, и я чуть не застонала, прикрыв рот ладонью, чтобы не выдать себя. Опираясь на палку, я начала медленно подниматься к повозке, решив сперва освободить лошадей, а уже потом думать, что делать с тем, что нашла. Я знала, что стрелять не умею, и в этом смысле пистолет был хуже палки. Но пока он в моих руках, из него не сможет выстрелить кто-то другой.

Уже когда я доползла, извалявшись в грязи, до вершины оврага, услышала позади себя слабый стон.

Чёрт!

Стремительно обернувшись, не смогла ничего толком разглядеть и принялась быстрее перебирать палкой, чтобы подойти к лошадям. Те запутались в собственной упряжи и нервно, испуганно ржали. Я даже не знала, с какой стороны подступиться, и решила довериться наитию. Уж вожжи, которые держали их, я как-нибудь перережу.

Достав отнятый у мужика нож, я принялась пилить кожаные уздечки, ремни и ещё бог весть что. Лошадь сперва вздрогнула, но, почувствовав свободу, перестала дёргать головой и, судорожно обнюхав меня, тихо фыркнула. Я шептала ей что-то успокаивающее, не зная ни единого подходящего слова, — скорее для себя, чем для неё.

Пока освобождала вторую, раздумывала, не забраться ли мне верхом?.. И отправиться обратно? Я примерно могла прикинуть, в какую сторону ехать, ориентируясь по расположению экипажа. Но седла не было, я понятия не имела, как держаться верхом, да и на лошадь с трудом бы забралась: не позволила бы лодыжка. Я приложила ладонь к щиколотке и ощутила, как та опухла.

Чёрт.

Лошадей пришлось отпустить, и те умчались, только грязь из-под копыт летела. Я же осталась одна и застучала зубами от страха. И от холода, который медленно проникал под пальто. А я ведь ещё вынарядилась на этот глупый ужин... платье тонкое, совсем не греет, а подол его давно набряк, испачкался и только мешался под ногами.

Обрежу, — мрачно хмыкнула я. У меня теперь и нож, и револьвер. Правда, последний для меня как мёртвому припарки, но всё лучше, чем в руках противного мужика.

Чей очередной стон привёл меня в чувство. Подхватив палку, я посмотрела, в какую сторону был повёрнут экипаж, и заковыляла в противоположную. Мы ехали из Москвы, значит, сейчас я возвращаюсь в неё.

Жаль, я понятия не имела, как долго находилась взаперти и сколько километров — вёрст! — мы преодолели. Шла я медленно, как черепаха, а в какой-то момент поняла, что по лицу текут слёзы обиды и боли. Уже запоздало подумала, что можно было вернуться и связать лошадиной упряжью страшного мужика. Все мы хороши задним умом.

Но я не была уверена, что рискнула бы спуститься к нему ещё раз. Тем более, когда он начал стонать и приходить в себя. А духу причинить ему вред у меня всё равно не хватило бы.

С трудом перебирая ноги, я ковыляла по разбитой, ухабистой дороге, пока в один миг даже воздух не задрожал от пронзительного, яростного крика, который пробрал меня до костей, и лесное эхо донесло до меня вопль.

— В-Е-Е-Е-Е-РА-А-А-А!

И я поняла, что должна идти быстрее!