Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки

Глава 43

Князь Урусов

— Знаешь, сперва я злился на тебя жутко, но теперь хочу поблагодарить.

Отложив в сторону газету, которую читал, я поднял взгляд на Михаила Давыдова.

— За что? — спросил настороженно, потому как по опыту знал, что от шального блеска в глазах приятеля не стоит ждать ничего хорошего.

— За купчиху твою, — он свободно, задорно рассмеялся и отсалютовал мне бокалом. — То есть, за Веру Дмитриевну.

Был вечер вторника. Его мы раз в месяц традиционно проводили в узком кругу в «джентельменском клубе». Здесь собирались, чтобы поговорить или посидеть в тишине, опрокинуть стакан-другой, обменяться сигарами и посплетничать. Конечно, любой достойный дворянин, и я в их числе, оскорбился, если бы кто-то сказал, что мы сплетничаем, ведь всем известно, что это прерогатива женщин, но...

Но каким другим словом назвать беззастенчивое обсуждение и осуждение всего и вся?

— Не совсем тебя понимаю, — холодно сказал я и с досадой скомкал газету.

— Я накануне за неё поручился на заседании купеческой гильдии. Она сегодня как раз свидетельство уже получила.

— Вот как, — я лицемерно отвернулся, словно не был заинтересован в беседе. — Ну а с чего мне выпала честь принимать твою благодарность?

— За то, что познакомил нас.

Кресло подо мной проехало по паркету с коротким, режущим слух звуком, когда я дёрнулся.

— Хотя, конечно, твой шантаж был весьма и весьма оскорбительным, но по прошествии времени я действительно тебе благодарен, что подтолкнул и заставил меня вложить деньги в её проджект.

— Ты пока ещё не вложил, — скучным голосом напомнил я. — Я ещё не закончил с вашим соглашением о товариществе.

— А, — небрежно отмахнулся Давыдов. — Мелочи, формальности. Дело уже в шляпе.

— И что же ты, уверен, что вложения окупятся? — с ленцой поинтересовался я.

— О чём ты? — Михаил вскинул в недоумении брови. — Плевать на деньги, там сущая мелочь для меня. Но какая женщина!

Я смотрел в его холеное лицо и представлял, как отвешиваю пощёчину.

— Ты назвал её гусыней, — напомнил я.

Тогда я тоже с трудом удержался от пощёчины.

— А, — повторил Давыдов. — Кто старое помянет... Так, кажется, говорят? Ну, согласись, что то платье на мадам Щербаковой и впрямь смотрелось как на корове седло...

— Хватит, — я поморщился и одёрнул его.

Эту омерзительную метафору использовала Лилиана. А Давыдов потом с удовольствием подхватил, разозлённый моим шантажом.

— Но вчера, скажу тебе, она была чудо как хороша! Ты бы видел, как эти старики в гильдии на неё слюни пускали! Платье, шляпка, туфельки — всё по новой воде. Шарман, шармам, — Давыдов мурлыкал, как обожравшийся сметаны кот.

В бешенстве я дёрнул шейный платок, ослабляя узел, и пожалел, что убрал газету в сторону. До боли в кулаках захотелось её смять.

— Ещё и умная, что редкость для женщины. Только идей в голове очень много, надо бы как-то умерить её пыл.

— Любопытно посмотреть, как ты это сделаешь... — пробормотал я сквозь зубы, и Михаил не услышал.

Я покосился на приятеля: взгляд у него сделался совсем мечтательным. Он смотрел в потолок, и, кажется, воображение рисовало ему картины совместного будущего с Верой...

Резко вскочив, я вновь заскрежетал стулом по паркету, чем привлёк недовольные взгляды присутствующих. Плевать. Стремительным шагом я подошёл к буфетному столу и резким жестом осёк лакея, угодливо подскочившего ко мне, и сам плеснул в стакан из бутылки, и осушил залпом.

Горло обожгло, но легче не стало.

Дьявол.

Вспомнил, как неделю назад тоже обжёгся. О её губы. Покосился с неприязнью на Михаила. Значит, Вера попросила его поручиться за неё перед купечеством. Он даже лично явился, не пожалел драгоценного времени.

А от меня бегает, как от огня, все вопросы по товариществу через Николая передаёт!.. Как умчалась из особняка, что резвая козочка, так с того дня я её не видел.

Можно было бы списать поцелуй на жар, да только вот я знаю правду. Жар я ощутил в груди, когда сжал плечи Веры и накрыл её губы. В груди и кое-где ещё. Точно не болезнь виновата.

А ведь Давыдов прав, я действительно свёл их. Узнал, что он отказался вкладываться в её проджект, и встретился с ним. Сказал, что знаю про него и Лилиану. Пусть и не дворянин по рождению он, но в глаза мне смотреть ему было стыдно. Слово за слово подвёл его к тому, что неплохо бы исполнять мои просьбы, когда я прошу кому-то помочь. Например, мадам Щербаковой. И в таком случае мы больше никогда не вернёмся к грязной теме о нём и моей невесте...

Заставил помочь, да. На свою голову. Теперь шельмец смакует её платья и туфельки...

Один стакан не помог унять жжение, так что я быстро наполнил и выпил второй. А затем и третий. Теперь вместе с огнём по горлу будто бы растеклось облегчение. Голове сделалось легко, в мыслях словно что-то прояснилось.

Я должен поговорить с Верой и предостеречь её. Рассказать о мерзавце-Давыдове.

Да. Так и стоит поступить.

Наскоро с ним простившись и с трудом сдержав гримасу, я покинул здание и вышел наружу. Промозглый, сырой воздух ударил в лицо, и я сделал глубокий вдох. Новый кучер, которого ничего не связывало с Лилианой, заметил меня с противоположной стороны улицы, подъехал и раскрыл дверь.

— Домой, барин? — спросил.

— Да, — кивнул я. — Домой. Но не ко мне.

Адрес Веры я знал наизусть. Кучер ничего не сказал — ему и не положено; я забрался в экипаж, и мы поехали.

Было ещё не поздно, всего пять вечера. Просто стемнело рано, потому улицы казались чёрными и пустыми. А вот у доходного дома Веры кипела жизнь. Двери нараспашку, с крыльца и на крыльцо бегают люди, нагромождены какие-то коробки, корзины, свёртки... Чуть поодаль стояли две набитых повозки, лошади нервно шевелили ушами, вздрагивая от громких звуков.

— Барыня, куда это класть?! — на весь двор вопрошала какая-то служанка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Это никуда не нужно, Глафира, я возьму в экипаж, — ответила ей Вера.

А затем показалась на крыльце.

Странно.

Я видел её всего неделю назад, а она словно изменилась.

Дурак ты, Урусов, — подумал я про себя.

— Иван Кириллович?! — она заметила меня, ведь я вышел из экипажа и подошёл к подъезду.

Застыла шокировано и даже будто бы дёрнулся к крыльцу: хотела сбежать? Но передумала, взяла себя в руки и вскинула подбородок.

— Какими судьбами? — подошла ко мне, провожаемая многочисленными взглядами дворни.

— Переезжаете? — невпопад спросил я.

— Да, — она не сдержала довольную улыбку. — Вот, стоило обзавестись личной помощницей, как столько времени высвободилось на более важные вещи.

Сказала и замолчала, требовательно, настороженно глядя на меня.

— Так какими судьбами? — и руки на груди скрестила, защищаясь.

В позе — независимость, в глазах — вызов, на губах — манящая усмешка.

Будто и не было ничего. Будто я не целовал её, а она не льнула ко мне, пока не опомнилась и не сбежала.

— По делу приехал, — сухо сказал я, словно на стену налетел. — Несколько вопросов по товарищескому вашему договору нужно обсудить.

Вера вздёрнула брови и хмыкнула.

— У меня встреча с Николаем на девять утра назначена... Не терпели ваши вопросы до неё?

Она ещё и шутить изволила!

— Не терпели, — прорычал я и порадовался мысленно, что присяжный поверенный я хороший, всегда найду деталь, которую стоит обсудить. — Так вот, Вера Дмитриевна, я приехал, чтобы обсудить распределение голосов на собраниях...

Она задохнулась: шумно втянула воздух, даже крылья носа затрепетали, и с негодованием на меня взглянула.

— Вы врёте, князь, — кинула мне в лицо, не испугавшись. — Мне врёте, но да бог с этим, кто я такая, в конце концов? Не сестра вам, не мать, не невеста… — её лицо скривилось, и между нами встала фигура Лилианы. — Но себе вы тоже врёте.

Кто-то из рабочих окликнул её, но Вера словно не услышала. Строгие, холодные глаза неотрывно смотрели на меня, выжигая душу насквозь.

— Вы несвободны, князь, смею вам напомнить. А у меня есть принципы. Да и базарные разборки с вашей невестой мне не нужны, увольте.

— С Лилианой я разберусь, — ответил поспешно.

— И как же? Помолвку расторгнете? — остро, едко, безжалостно спросила Вера, выпрямившись ещё сильнее. — Ну, так я и думала.

Усмехнулась она жёлчно, когда не дождалась от меня ничего путного. Развернулась и собралась уходить, и я, не соображая, что делаю, шагнул за ней, поймал запястье, чтобы удержать.

Она выдернула руку, словно обожглась, прижала к груди. Глаза сверкали раскалёнными углями.

— Не смейте!

— Я не могу. Я не могу расторгнуть помолвку.

Вера прищурилась.

— И почему же?

— Потому что это меня уничтожит.