Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки

Глава 37

Ехать одной на поезде было волнительно, но совесть не позволила просить Николая Субботина об очередной услуге. Я чувствовала, что уже достаточно злоупотребила щедростью князя Урусова. Я многим была ему обязана и не хотела, чтобы этот долг рос, ведь вопреки моим опасениям и князь Головин, а теперь ещё и господин Давыдов согласились вложиться в мою очень авантюристскую идею о женском журнале. И пусть суммы не были столь значительными, важным был сам факт.

Именно Урусов посоветовал меня своим приятелям, и в результате оба решили инвестировать.

Я никогда не была сторонницей теорий заговора, но день ото дня во мне крепло убеждение, что этому как-то поспособствовал князь, потому что я не была дурой и не верила в такую щедрость на пустом месте.

Утром я заранее прибыла на вокзал и в точности повторила покупку билетов, как это делал Субботин. Отличие было лишь в том, что мужчина, отпускавший билеты, удивлённо на меня посмотрел.

— Вы путешествуете одна, мадам?..

А потом он разглядел мой вдовий наряд и вопросов больше не задавал. Я, конечно, очень вольно обращалась с нормами приличия… И про себя радовалась, что за вдовой купца третьей гильдии некому приглядывать и делать замечания.

В вагоне я разместилась на угловом диване и почти весь путь до Твери провела, внимательно изучая список кредиторов покойного Игната. Вновь. После того как отпали два самых крупных, наибольшую опасность из оставшихся представлял бывший жених Веры Степан Аксаков.

Несмотря на милую попытку задушить меня и жениться, заполучив наследство, а также сговор со стряпчим, он по-прежнему числился кредитором Щербакова, а это значило, что ему причиталась к выплате определённая сумма.

Сидя со списком в руках, я поняла, что ещё одного визита к князю или Николаю Субботину не избежать, ведь я не знала, будут ли кредиторы Игната иметь право требовать выплат от меня, особенно если задумка с типографией удастся.

С одной стороны, деньги я получу в наследство уже после смерти мужа, и он к ним никакого отношения иметь не будет, а значит, и его кредиторы.

С другой же… я смотрела на приписки: молочник, мясник, цирюльник, аптекарь… И мне становилось совестно, ведь Щербаковы буквально жили в долг, а все эти люди зарабатывали своим честным трудом, и уж я-то понимала, как тяжело в Империи давалась каждая копейка. Не вернуть им долг, пусть даже они не имели ко мне никаких прав его требовать, не позволяла совесть.

И здесь появлялась третья сторона, ведь если я верну кому-то одному, то не придётся ли возвращать всем?..

В Твери на вокзале меня встретил Дмитрий Фёдорович и, конечно же, с дороги первым делом повёз домой кормить. Его жена — Наталья Петровна — улыбалась с прежним радушием и куталась в ту самую чёрную шаль с огромными алыми маками, и впервые за долгое время у меня в сердце что-то кольнула, и я почувствовала себя... дома.

— Ох, душечка, отощали-то как! — причитала хозяйка, вместе с кухаркой выставляя на стол разносолы. — Вроде недавно с вами виделись, когда дело было? Две недели тому назад, чай... А с лица спали! Всё жизнь столичная, окаянная!

— Наташенька, — осторожно вставлял муж. — Москва уже давно не столица...

— Всё едино! — хмурилась женщина.

Я молчала и в их горячее обсуждение не влезала, но стоило только заикнуться и спросить, где в Твери можно остановиться на ночь, как на меня вылилось осуждение обоих супругов.

— Остановитесь у нас! — решительно заявила Наталья Петровна. — Переночуете, а завтра в именье Марфы-покойницы отправитесь, — она перекрестилась на икону, которая, как и положено, располагалась в «красном» углу столовой.

Возражать я не стала.

После сытного обеда больше всего хотелось лечь спать, но я попросила ещё раз осмотреть городской особняк. Теперь хотела изучить его уже более критичным взглядом, чтобы определиться, как с ним поступить. Дмитрий Фёдорович, конечно, согласился меня сопровождать, но сделал это крайне неохотно. Я подозревала, что после разносолов жены на него тоже напала сонливость.

Впрочем, прогулка по свежевыпавшему, хрустящему снегу и прохладному воздуху нас взбодрила.

— Зима нынче рано пришла, — заметил нотариус, подавая мне руку и помогая обходить скользкие участки.

— И правда.

Но всё напускное благодушие улетучилось, когда мы подошли к особняку и увидели, что одно окно на нижнем этаже — на непарадной стороне здания — было выбито.

Помянув лысого чёрта, Дмитрий Фёдорович с удивительной прытью рванул к дому. Из-за сугробов и идиотского подола, который намок, отяжелел и обвился вокруг ног, я за ним не поспевала и, пока добежала, вся запыхалась.

Судя по сугробу, который мы обнаружили внутри, окно выбили не сегодня и даже не вчера.

— Метель три дня тому назад была, — подтвердил моё предположение нотариус. И тут же принялся рассыпаться в извинениях. — Вера Дмитриевна, простите старого дурака, не уберёг! Да у нас никогда такой беды не случалось, тихая улица, все друг друга знаем, живём душа в душу! Это босота резвилась или цыгане вконец осмелели, ну уж я найду на них управу, городового натравлю, будут знать, паскудники!

Пока мужчина убивался, я осмотрела пол и нашла цепочку следов, которая вела на второй этаж.

— Пойдёмте осмотрим комнаты, — позвала я.

— Если что-то пропало, я из них сам всё вытрясу, я главаря их шайки знаю, пёс шелудивый, креста на него нет, у покойницы воровать!..

Нотариус бушевал, но на втором этаже резко замолчал, как будто натолкнулся на невидимую стену, потому как вошли мы в кабинет Марфы Матвеевны, а там всё было наизнанку вывернуто, выпотрошено и разбросано...

Покосившись на бордового от гнева Дмитрия Фёдоровича, я поняла, что, кажется, задержусь в Твери дольше, чем планировала...

— Надо срочно ехать в имение, — шепнула я ему, улучив минутку: к тому времени в доме собралась, наверное, вся полиция Твери.

Прибыл и городовой, и его заместители-помощники, наверное, только градоначальника не хватало... Впрочем, толку от них всех было как от козла молока, потому что даже ребёнку было понятно, что по горячим следам поймать никого не получится. Камеры слежения ещё не изобрели, опрос соседей ничего не дал: бушевала метель, люди сидели по домам, и как на грех не горели фонари — ну, разумеется!

Вот на фонари соседи жаловались с особым пристрастием, явно наслаждаясь такими же багровыми, как у нотариуса, лицами городского начальства. При этом все косились на меня, в их глазах я выступала «столичным человеком», что придавало немалый вес. Под конец я уже и сама начала сомневаться, вдруг забыла, что служу чиновником и могу повлиять на нерадивую тверскую власть, чтобы фонари починили?..

В общем, целый день был потрачен вовсе не на то, на что я рассчитывала, а результата — пшик.

На следующее утро мы отправились в имение Марфы Матвеевны. Причём сразу же в компании полицмейстера, который отвечал за всю губернию.

Вот имение мне понравилось значительно меньше особняка (ну, до того как в нём выбило окно). Всё же я была городским жителем и потому восторгов насчёт необъятных просторов, лесов и полей не разделяла.

Как поняла из объяснений Дмитрия Фёдоровича, покойная Марфа имение тоже не жаловала, предпочитала дом в Твери. В отличие от отца, который всю душу вложил в землю.

— Хороший был мужчина, крепкий, хозяйственный, — вздыхал нотариус, пока сани везли нас по укатанной дороге.

Повезло, что морозы ударили рано, а сразу после выпал снежок, и потому вокруг нас была не непролазная грязь, а белоснежная, сверкающая пастораль.

— Жаль только Марфа Матвеевна в имение редко наведывалась, многое распродала, от крестьян откупилась, даже частью наследства покойного батюшки пожертвовала... — продолжал сокрушаться Дмитрий Федеорович.

— То есть она здесь вообще не жила? — пряча щёки от встреченного ветра в тёплую шубу, которую мне выдала утром его жена, расспрашивала я.

— Ни денёчка, как отец умер, — как ни боролся с осуждением нотариус, а оно всё же прозвучало.

Ну, и семейство, — хмыкнула я про себя. Младшую дочь выкинули, словно ненужную вещь, а старшей папенька так поперёк горла встал за всю жизнь, что после его смерти не пожалела денег, чтобы уничтожить то, что он так долго возводил: привела в упадок землю, избавилась от крестьян, запустила дом...

Съездили мы, можно сказать, напрасно. Нет, именье я осмотрела, конечно, но вот полицмейстер не пригодился. В такую глушь ломать окна никто не забрался, дом стоял целый — относительно. Окна и двери забиты досками, фасад облупился, вокруг намело непроходимые сугробы, но никаких следов, кроме птичьих, мы не увидели.

— Ну, точно, босота али цыгане окна побили, — многозначительно решил полицмейстер.

Или просто знали, что искать нужно в городском доме, — хмыкнула я.

Но зато отпал вопрос, что делать с загородным имуществом. Теперь, когда я посмотрела на разруху и запустенье, поняла, что землю вместе с домом я продам.

В общем, вместо двух дней в Твери я провела четыре. Того, кто проник в дом и перевернул всё вверх ногами, разумеется, не нашли. Я и не надеялась. Цыгане указали на босяков, босяки — на цыган, соседи — на залётных гостей из Санкт-Петербурга...

Зато бумаги по наследству, как и обещал, Дмитрий Фёдорович подготовил, мне оставалось сходить с ними в банк в Москве. Другие формальности он взял на себя, драгоценности и векселя из сейфа я забирать не стала. Всё же путешествовала одна, и это было опасно, да и происшествие с выбитым окном наложило свой отпечаток.

Мы условились, что через неделю-другую нотариус сам всё привезёт в Москву и возьмёт кого-нибудь для сопровождения. Я же уехала налегке.

Правда, оставался нерешённым один вопрос.

Архив переписки Марфы Матвеевны, о котором я на сей раз спросила, так и не нашёлся.