Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки

Глава 65

Иван спал, а я сидела в кресле у его постели и уже давно перестала притворяться, будто читаю свои заметки к журналу. Листы лежали раскрытыми на коленях, но глаза сами собой возвращались к князю — снова и снова, словно мне нужно было убедиться, что он и правда дышит, что грудь под одеялом всё так же медленно поднимается и опадает.

На шее выступила испарина, и влажный блеск на коже меня тревожил сильнее всего. До открытия пенициллина оставались годы, и заражение крови могло привести к ужасным последствиям.

Из-под одеяла выглядывала повязка. Доктор несколько раз приходил проверять её, уверял, что состояние князя приемлемое, что кровотечение остановлено. Его лихорадило, но не сильно.

Тёмные волосы князя растрепались, спутались от горячки, от того, что он то поворачивал голову, то снова утыкался в подушку. Пряди прилипли ко лбу, и я потянулась сдвинуть их, но остановилась, не решившись потревожить.

Он и так выглядел слишком… беззащитным. Не таким, каким привык быть: сильным, уверенным в каждом движении.

Передо мной был мужчина, который мог умереть, если бы пуля пошла чуть левее, и от этой мысли у меня сводило живот.

На белой ткани повязки медленно проступало розовое пятно. Нужно позвать доктора, чтобы сменил её.

Иван поморщился во сне.

— Тише, тише, — прошептала я, хотя он не мог услышать. — Я рядом. Всё хорошо…

Он будто услышал. Дыхание выровнялось, лицо почти расслабилось.

Я сидела и смотрела. На его лицо, на линию подбородка, на грудь, на тёмные пряди волос, прилипшие к вискам. И чем дольше смотрела, тем яснее ощущала, насколько он мне дорог. Насколько он… мой.

И как страшно было бы потерять его сейчас, когда я только позволила себе признаться в том, что чувствую.

Усилием я заставила себя подняться и выйти в коридор. В особняк князя мы прибыли сразу после театра. Его наскоро перевязали там, а потом повезли домой, и это была самая страшная поездка в экипаже за всё время в этом мире. Тряская, неровная дорога, когда каждый камень под колёсами, каждая кочка ощущалась особенно сильно, ведь на моих коленях лежал Урусов.

Я настояла над этим: прибывшие в театр полицейские настойчиво уговаривали меня поехать следом, оставить князя под присмотром доктора и сестёр милосердия. Но я не могла. Потому сидела вместе с ним и держала голову, наблюдая, как подол роскошного, жемчужно-серого платья окрашивается кровью.

Я и сейчас в нём была, даже не переоделась. Просто не чувствовала сил.

За окном уже брезжил рассвет, и слухи о стрельбе разлетелись по Москве быстро. Правда, говорили разное, потому что где-то около шести утра, когда доктор как раз перевязывал Урусова, в особняк влетел всклокоченный Николай Субботин. Посыльный поднял его прямо с постели, об этом весьма красноречиво говорил и его неряшливый внешний вид. Только вот ему передали, что князя застрелили насмерть, а меня ранило, потому он и примчался, наплевав на одежду.

Пришлось дворецкому отпаивать ещё чаем и кое-чем покрепче. Полчаса назад прибыл Давыдов: застёгнутый на все пуговицы, опрятный, аккуратный, но невероятно взволнованный. Ему сказали, что Лилиана стреляла в меня, и что при смерти меня отвезли умирать на руках жениха к нему в особняк.

Я уже не знала, чего ждать в следующий раз.

Стоило мне показаться в кабинете, который примыкал к спальне, как Субботин и Давыдов поднялись, обратив на меня взгляды.

— Он спит, — почему-то шёпотом произнесла я, а ведь понимала, что князя мой голос не разбудит. — А где доктор?

— В столовой накрыли завтрак, — пояснил Михаил. — Ушёл пить кофе. Вам надо умыться, Вера Дмитриевна, — добавил безапелляционно. — И тоже поесть. Иначе долго вы так не продержитесь. Всю ночь не спали.

Мысленно я закатила глаза, вслух же возражать не стала. Давыдов всё видел меня хрупким цветочком... Я же вспомнила ту страшную ночь в лесу. И как я продержалась.

Продержусь и здесь.

Но умыться действительно стоило. Я обратилась к горничной, и меня проводили в спальню для гостей.

— Только одежды для вас не найдётся, мадам, — сказала она с сожалением.

— Ничего. Отправьте, пожалуйста, посыльного ко мне домой. Пожалуй, напишу записку для Глафиры.

Когда с этим было покончено, и я привела себя в порядок: оттёрла с рук засохшую кровь, освежила лицо, переплела волосы, то вышла в коридор и услышала женский голос. Сперва даже испугалась, что это прибыла матушка князя, но оказалось — сестра.

Взволнованная баронесса Штейн влетела в столовую, в которую направилась и я. Мы неловко замерли у дверей, она смотрела на меня, я — на неё, воскрешая в памяти всё, что когда-либо слышала о семье князя. В последнее время о сестре он начал упоминать чаще, и голос его звучал мягче.

— Вы, должно быть, Вера Дмитриевна? — баронесса Штейн первой шагнула навстречу мне и протянула руку. — Я Анна Кирилловна. Приятно с вами познакомиться, наконец. Жаль, при таких обстоятельствах...

Её взгляд скользнул по моему нарядному, испачканному кровью платью и вернулся к лицу.

— Мне тоже приятно, Анна Кирилловна, — произнесла я и стиснула её ладонь.

— Как он? — её брови дрогнули, баронесса явно боролась со слезами.

— Ранен в плечо, сейчас спит под эфиром. Потерял много крови, но доктор уверяет, что рана не опасная. Пуля прошла навылет, нигде не застряла…

Полноватое лицо женщины побледнело, она вскинула ладонь к шее, цепляясь за неё. Кажется, ей стало дурно. Хорошо, что сразу с двух сторон к ней подлетели Давыдов и Субботин. Поддержали, усадили в кресло, слуги принесли холодной воды.

Досадуя на себя, я щёлкнула языком. Нужно было как-то иначе подобрать слова.

— Простите... — отдышавшись, кое-как пискнула баронесса, смотря на меня снизу вверх. — Скажите, слухи не врут? В Ивана стреляла графиня Вяземская?

И сразу три любопытных взора устремилась ко мне. Прежде поговорить у нас не было времени, потому я никому не рассказывала, как всё случилось в театре.

— Да, — коротко сказала я и села за стол, сама, не дожидаясь прислуги, потянулась к кофейнику.

Свежезаваренный кофе источал невероятно соблазнительный аромат.

— Но хотела выстрелить она в меня. Застала меня врасплох в женской уборной. Князь пострадал, потому что вмешался.

— Ах! Боже мой, — вскликнула баронесса и поднесла к глазам скомканный платок.

Давыдов смотрел так, словно не мог поверить.

— Никогда бы не подумал... — пробормотал он. — Что с ней теперь будет?

Я пожала плечами и взглянула на Субботина. Присяжный поверенный здесь он. От пристального внимания тот растерялся и привычно начал протирать очки с толстыми линзами.

— Это зависит от Ивана Кирилловича, — сказал он. — И от вас, Вера Дмитриевна.

Я не смогла сдержать дрожи, стоило вспомнить безумное, перекошенное ненавистью лицо Лилианы. То, как она смотрела, как кричала, как плевалась словами... Никогда не смогу забыть.

— Можно заставить её лечь куда-нибудь на лечение? Навсегда. Она опасна и не в своём уме, — пробормотала я сквозь зубы, стараясь говорить тише, чтобы не выдать дрожь в голосе.

— Думаю, что это возможно... — после паузы кивнул Субботин.

— Её нужно судить, — вклинился в беседу Давыдов. — Она не так безумна, как вы думаете.

— Я всё знаю, — нетерпеливо возразила я. — Это будет грандиозный скандал, наши имена изваляют в грязи.

— Слухи уже ползут, — безжалостно напомнил он.

— И что может сделать суд? — продолжила я как ни в чём не бывало. — На каторгу её не отправят... В Сибирь — тоже. Лучше уж закрытая лечебница.

Давыдов с сомнением покачал головой. Я даже не стала его переубеждать. В конце концов, всё это было неважно. Главное, чтоб поправился князь.

К концу вечера особняк Урусова стал напоминать мне гостиницу. Многие его приятели, услышав о произошедшем, заезжали лично. Они не задерживались надолго и смотрели на меня с интересом, которого даже не скрывали. Зато Александра, которой обо всём рассказала Глафира, осталась. Как и Давыдов, и Субботин, и сестра князя. Они не расходились, и весь день мы провели вдвоём.

С некоторой тошнотой я всё ждала визита вдовствующей княгини Урусовой, но она даже записку не прислала, чтобы осведомиться о здоровье сына. Когда я, не выдержав, заговорила об этом с баронессой Штейн, та лишь пожала плечами.

— Ничего нового, Вера Дмитриевна, — с печальным вздохом произнесла она. — Ничего нового.

Глубоким вечером гости всё же разъехались, и в особняке осталась только я и сестра милосердия. Доктор тоже уехал, велев следить за князем и вызвать его посыльным, если понадобится. Мне постелили в гостевой спальне, но я заняла уже ставшее родным кресло возле кровати Урусова, отправив отдыхать сестру милосердия.

Разбужу её, когда совсем устану.

Я закрыла глаза всего на секунду. Только моргнула, как мне показалось. Но когда открыла, то увидела, что Иван смотрел на меня.

Не так, как утром, не в бреду, а по-настоящему. Осознанно. Его взгляд был ещё мутным от боли и лекарств, но вполне ясным, живым.

— Вера… — хрипло выдохнул он. — Ты всё ещё здесь?

Я наклонилась ближе.

— А где же мне быть? — прошептала я.

Уголки его губ чуть дрогнули. Урусов попытался пошевелиться, но я тут же сжала его запястье.

— Не двигайся. Доктор запретил.

Острое облегчение разлилось по телу, и я обмякла в кресле почти без сил. Так бывает, когда долго держишься, истощая внутренние резервы, в ситуации стресса или опасности. А потом в один миг всё меняется, и вот я уже не могла пошевелиться.

— Ты сама спала?

Я удивлённо моргнула, узнав этот требовательный, недовольный тон.

Откуда только силы взялись!

— В театре ты мне больше нравился, — буркнула я и услышала его хриплый смех.

— Я всё помню, — поспешил сообщить Урусов. — Каждое твоё слово. И что любишь, и что пойдёшь за меня.

Я пригляделась к его лицу. Кажется, доктор слишком сильно напичкал его лекарствами. Боли князь не чувствовал, вот и разговорился.

— Я подумаю, — пригрозила полушутя.

Урусов вновь улыбнулся, но вмиг посерьёзнел.

— Ты измотана, тебе нужно поспать. Я хорошо себя чувствую, слово дворянина. Ложись, отдыхай.

Почему-то мысль, чтобы уйти сейчас и оставить его одного, отдавалась болью в груди. Да что со мной такое?..

Словно почувствовав, Иван произнёс.

— Ложись со мной, — спокойно, уверенно, как будто это само собой разумеется. — На кровать. Поверх одеяла. Только с левой стороны, справа мне больно.

Я моргнула и уставилась на него. Он нетерпеливо дёрнул плечом и сразу же пожалел об этом, поморщился от боли и крепко стиснул челюсти.

— Думаешь, что-то скомпрометирует нас сильнее, чем попытка моей бывшей невесты убить любимую женщину? — он замолчал, собираясь с силами. — Вот уж сомневаюсь...

Немного подумав, я кивнула. Обошла кровать и опустилась на край, легла поверх плотного одеяла, чувствуя тепло тела Урусова даже сквозь ткань.

Он повернул голову и выдохнул почти неслышно.

— Вот так. Теперь я спокоен, — и сухими губами поцеловал меня в лоб.

Я и не думала, что такой простой жест способен вызвать во мне столько чувств... Я подвинулась ближе, почти касаясь виском его плеча. Его ровное, тяжёлое дыхание согревало мне шею.

И вдруг меня настигла простая, ясная мысль.

Я дома.

Где бы это «дома» ни было.

Рядом с ним.

Это ощущение подарило мне тёплую уверенность: всё будет хорошо. Он жив. Мы живы. И что бы ни было дальше, я уже не одна.

Я успела подумать об этом и только потом провалилась в сон, такой глубокий и тихий, что не снились даже сны.