Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки

Глава 52

Князь Урусов

Я читал отчёт слежки за Лилианой, полученный от приставленного к ней человека, когда раздался настойчивый, взволнованный стук. Уже собрался ответить, что занят и до ночи не планирую покидать кабинет — слишком уж увлекательным оказалось чтиво — но дверь распахнулась, и в комнату ввалился взволнованный Михаил Давыдов.

За его спиной с одновременно осуждающим и раскаивающимся выражением лица замер дворецкий.

— Прошу прощения, Иван Кириллович, — повинился тот, встретив мой недовольный взгляд. — Не смог удержать.

Я быстро посмотрел на часы: почти десять вечера.

— Веру Дмитриевну силой куда-то увезли, — выпалил Давыдов, и мысли о времени покинули мою голову.

— Что ты сказал? — отложив в сторону записи, я резко поднялся.

— Принеси выпить, — Михаил повернулся к дворецкому и рухнул в кресло. — Сил нет, в горле пересохло. Гнал к тебе верхом.

— Говори, что произошло, — велел я, когда мы остались в кабинете одни.

Давыдов смахнул с лица испарину и коротко изложил суть: ужин в ресторации, странный извозчик, крики Веры из экипажа.

— Я даже бежал за ним, но куда там... — он махнул рукой. — Только толпу насмешил. А когда поймал экипаж, уже поздно было преследовать.

— Ты номер запомнил? — спросил я механически, стараясь отогнать мысли о Вере, запертой в экипаже.

— Он грязью был заляпан. Только последние цифры. Два и пять.

— Понятно.

Надеюсь, дворецкий догадается принести выпить и мне.

Вера на ужине с Давыдовым... эта мысль выжигала изнутри.

— Как ты это допустил? — резко остановившись, я навалился руками на спину кресла и посмотрел на встрёпанного мужчину. — Как кучер умудрился её запереть, я что-то не пойму?

Михаил должен был, обязан довести её до экипажа и подсадить. Извозчику слезать с к о зел не было никакой необходимости.

Давыдов — к его чести — отвёл взгляд и нервным жестом дёрнул рукав фрака.

— Мы... повздорили... Вера Дмитриевна одна извозчика ловила.

— Да как ты мог это допустить?! — не сдержавшись, повысил я голос, что происходило в исключительных случаях.

— Тебе ли не знать! — огрызнулся Михаил. — Уволь меня, ради бога, от своих нотаций. Прекрасно знаешь, какая она...

— Нет, не знаю, — отрезал я сурово. — Не знаю, какие слова от женщины могли помешать тебе посадить её в экипаж!

Давыдов шумно выдохнул, я прекратил терзать ни в чём не повинное кресло и стиснул кулаки. Затем разжал и вновь стиснул. Бесшумно появившийся дворецкий оставил на столе поднос с бокалами и графином. Дождавшись, пока Михаил осушит до дна первый, я сказал.

— Я буду готов через несколько минут. Поедем... разбираться.

Сам я пить перехотел. Из кабинета прошёл в гардеробную. Камердинер давно был отпущен, на ночь я переодевался сам. Ничего, как-нибудь справлюсь и с дневными рубашками. Сменив домашнюю одежду на брюки, рубашку, жилет и сюртук, я вернулся к Давыдову и отметил, что к бокалу он больше не притрагивался.

Вот и славно, нужна трезвая голова и холодный ум.

— Я уже велел запрячь экипаж, Иван Кириллович, — оповестил дворецкий, стоило нам выйти в коридор.

— Благодарю.

Пока мы спускались и выходили на улицу, я думал, с чего следует начать: с полиции или посещения нового дома Веры? Адрес я, конечно же, знал. Но решил, что начать стоит с Николая Субботина. А его потом можно отправить в полицию. Может, получится отыскать экипаж с цифрами два и пять на конце. Насколько я знал, четырёхзначной нумерации ещё не было, значит, у нас есть десять вероятных кандидатур: от нуля до девяти.

Дальше начались утомительные разъезды и побудки. Николай уже спал, пришлось растолкать его и быстро ввести в курс дела. Собрался он за несколько минут, и уже вскоре мы вновь расстались, уговорившись встретиться в конторе. Он отправился в полицию, я с Давыдовым — к Вере домой.

Перед этим хорошенько расспросил Михаила, желая убедиться, что он ничего не придумал, и мы не напрасно ночью поднимем половину Москвы на ноги. К сожалению, выходило, что не напутал.

Пока ехали к Вере, размышлял про себя, к кому могу обратиться в столь поздний час. Как присяжный поверенный я нажил немало врагов. Особенно меня не любили городовые и подчинённые, потому что именно с их произвола начиналось каждое дело, которое я разваливал в суде. Но и хороших знакомств у меня было немало. Многие согласятся помочь, только вот вопрос, кто из них по-настоящему сможет?..

— Вы к кому, господа? — у доходного дома нас встретил вопросом швейцар.

— К Вере Дмитриевне Щербаковой, — ответил я. — Открывай.

И сунул ему пару монет, чтобы держал рот на замке. Недоставало ещё ославить Веру на весь её новый квартал.

Спустя минуту мы уже стучали в дверь квартиры, забыв о новомодных звонках. Тогда я ещё надеялся, что Давыдов ошибся и напутал, но понял всё в одно мгновение, когда на пороге появилась заплаканная, встревоженная женщина. Кажется, её имя было Глафира.

— Ой... — завыла она по-бабьи, едва нас увидев. — С барыней беда всё же? А-а-а-а...

Последняя надежда оборвалась. Веры дома не было.

Немного успокоившись, Глафира пустила нас в квартиру. Ничего толкового и нового рассказать не смогла: хозяйку ждала к десяти-одиннадцати, утром у неё какая-то важная встреча, обещалась быть непоздно. Какая встреча, с кем — сказать не могла. Знала новая помощница Веры — Александра, адрес её Глафира нам дала.

— … была чем-то взволнована? Переживала? Говорила тебе, что боится? — словно со стороны я слышал собственный голос.

Мы переместились в гостиную и усадили Глафиру за стол, заставили выпить крепкого сладкого чая. Она сперва отнекивалась, мол, с господами не положено вместе сидеть, но я знал, что ей нужно успокоиться, чтобы вспомнить, а если она будет стоять и трястись, глядя на нас, то ничего хорошего не выйдет.

Поэтому теперь Глафира сидела и тряслась.

— Да разве ж она мне что говорит! — в сердцах воскликнула женщина. — Скрытная у меня барыня, жуть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Это правда. Я поймал себя невольно на том, что киваю словам служанки, и усмехнулся.

Дожил, князь.

— Постарайся припомнить, — когда нужно, я умел говорить мягко.

Вот и Глафира постепенно успокаивалась, вслушиваясь в мои интонации. Перестала так отчаянно сжимать кружку с горячим чаем и так громко клацать зубами от беспокойства.

— Ой, да столько всего, барин... — вздохнула она по-бабьи и подпёрла ладонью щеку. — Пару раз как-то возвращалась домой и плакала, горемычная, в кабинете. А я зайду, а она уже сидит, улыбается, только глаза блестят. Али вот как сюда переехали мы, тоже нерадостная была... с чего, спрашиваю? Дом новый, всё как барыня хотела, даже эта... как её... ка-на-ли-за-ци-я, во! — мудрёное для себя слово Глафира выговорила по слогам и была очень довольна.

— А она ходила грустная-грустная и глаза больные... но ничего, отошла, повеселела! — Глафира принялась вдруг тереть глаза, а потом доверительно склонилась ко мне через стол и прошептала. — Я, барин, знаете, чего думаю?

— Ммм?

— Что мужичонка ей недостойный попался. Обидел барыню мою, красавицу! А она, горемычная, прикипела к нему, верно.

Давыдов, стоящий за моей спиной, издал сдавленный звук, и я пожалел, что дуэли уже как десять лет были строго-настрого запрещены. Вызвал бы его с превеликим удовольствием.

— А-а! — воскликнула Глафира, и, признаюсь, я посмотрел на неё с некой опаской, не зная, чего ждать от служанки Веры.

Я уже чувствовал себя ничтожеством из-за слёз любимой женщины.

— Несколько дней тому назад барыня потребовала, чтоб я коробку со старыми карточками отыскала, — встретив мой недоумевающий взгляд, Глафира пояснила. — Вера Дмитриевна прикрикнула, а она никогда не кричит. Вот и думаю, неспроста она как полоумная была.

— Что за карточки?

— Я сейчас, барин, мигом, — и она выбежала из комнаты.

Я обернулся к Давыдову, который внимательно рассматривал обстановку гостиной. Я тоже проследил за его взглядом и невольно улыбнулся. Всё в квартире говорило, что в ней живёт Вера. На спинке кресла — её шаль, на столике в углу какие-то наброски, рисунки и чертежи. Там же стопка различных журналов и газет, густо испещрённых красным карандашом. На полях — её заметки. Глаз кольнул огромный букет алых роз. Я знал, от кого.

Вернувшаяся Глафира принесла коробку, в которой были небрежно свалены визитки. В другой руки она протягивала карточку.

— Я потом подглядела, что барыня искала, — смущённо призналась она. — Вот её. Как взяла, так побледнела, обмерла.

Я взял скромный прямоугольник без вензелей и украшений.

« Жду встречи. Твой Б.».

— Кто такой «Б»? — спросил, переведя взгляд на Глафиру.

— «Б»? — со спины подскочил Давыдов.

— Коли б я знала, барин... — вздохнула служанка. — Это давно ещё было, несколько месяцев тому назад. Барыня так обрадовалась, когда карточку принесли. Засобиралась и ушла, а вернулась... — её лицо содрогнулось, и Глафира махнула рукой. — Я думала, уже не выкарабкается, помрёт. А нет... ничего. Утром очнулась, сперва как не в себе была, а потом отошла маленько…

— Погоди, погоди, — нахмурившись, я перебил её. — Значит, карточка старая?

— Ну, барин! А я о чём!

— Так зачем она Вере Дмитриевне недавно понадобилась?

— А я почём ведаю, барин! — удивилась Глафира. — Вы сами ж спросили, было, что чудное в барыне али нет. Вот, говорю, что недавно совсем домой влетела как полоумная и карточку эту потребовала, а сама стояла, тряслась, как осиновый листок.

— Ничего не понимаю... — пробормотал я и с силой растёр глаза.

— Зато я понимаю, как мало мы знаем нашу Веру Дмитриевну, — прошипел Давыдов, выхватив у меня карточку и вертя её между пальцами с брезгливым удивлением. — «Б» — очевидно, мужчина, к которому она бегала на свидания.

— Замолчи, — хмуро я бросил ему, не желая выслушивать чушь.

— Вертела им, как хотела, потом дала от ворот поворот, — от злости он сбился на простонародье, — а у него взыграла обиженная гордость, вот он Веру Дмитриевну и умыкнул.

— Что, напрасно цветы отправляешь? И тебе от ворот поворот дали? — не утерпел я от злорадства.

Давыдов растянул губы в улыбке, а вот в глазах его застыла мрачная злоба.

— Я по меньшей мере свободен от обязательств и не обременён невестой. Как очаровательная графиня Вяземская поживает, к слову?

— Прекрасно поживает, — сухо хмыкнул я.

Так хорошо поживает, что не забывает наведываться в одно занятное местечко раз в неделю как по часам.

Приказав себе прервать ненужную, даже вредную сейчас полемику, я вновь посмотрел на Глафиру.

— А перед тем как Вера Дмитриевна вернулась домой взволнованная и потребовала карточки, что она делала?

— С нотариусом встречалась, — тотчас отозвалась Глафира.

Как я и предполагал, изначально она сильно преуменьшила свои познания о занятости барыни. Почти всегда прислуга была в курсе любых господских дел. На это я и уповал, когда начал её расспрашивать, и хорошо, что не ошиблась.

Но нотариус давно отбыл в Тверь. И поговорить с ним прямо сейчас невозможно.

— Нужно ехать на ночной телеграф и отправить срочную телеграмму, — вслух подумал я.

«Б», «Б», «Б», — мысленно покатал на языке букву, пытаясь вызвать любые ассоциации.

Не припомню, чтобы когда-либо слышал имя от Веры, которое начинало бы на неё.

Бывшего жениха-негодяя звали Степаном, покойного мужа — Игнатом.

Впрочем...

Степан, Степан, Степан.

В ту ночь, когда он на неё набросился, а я оказался рядом, то был ведь не один. Возле дома ошивался господин весьма примечательного вида. А его манера говорить и вовсе не оставила сомнений, что передо мной представитель хитровцев.

Как он тогда сказал?

«Привет от Барина»?..

Вот и «Б».

Я резко повернулся к Давыдову.

— Сперва отправим телеграмму в Тверь, затем поедем на Хитровку. Если ты по-прежнему намерен отыскать Веру Дмитриевну.

Он оскалился не хуже уличного пса.

— И не мечтай, князь. Плевать мне, с кем она прежде на свидания ходила. Телеграф так телеграф!