Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки

Глава 7

— Барыня! На вас лица нет! — всплеснула руками Глафира, когда, проводив мерзавца Степана, вошла в гостиную.

С трудом отлепив себя от стены, я посмотрела на нее.

— Побледнели так, словно призрака увидали!

— Ты записку стряпчему передала? — спросила я, проигнорировал ее возгласы.

— Нет...

— Так чего же ждешь? Ступай скорее! Прихвати хлеба и еще чего-нибудь, чтобы отплатить, — строго напомнила я.

Глафира как-то странно на меня глянула, щелкнула языком, но молча вышла в коридор. Я шагнула следом и свернула в кабинет покойного Игната Щербакова. Все другие дела, которые я считала срочными, померкли по сравнению с необходимостью избавиться от жениха Веры.

Больше всего меня беспокоила телесная реакция. При малейшем намеке на стресс или грубость Вера впадала в ступор. Воля в ней жила теперь моя, но память тела осталась от прежней хозяйки. Горло сжимали тиски, я не могла ни слова вымолвить, пока Степан нависал надо мной и шипел угрозы вперемежку с оскорблениями. Язык прилип к небу, ноги приросли к полу, у меня даже рукой не получалось шевельнуть!

С этим решительно нужно было что-то делать. Ненормально, когда не можешь дать отпор обидчику.

В кабинете Игната Щербакова я остановилась по центру и огляделась. Комната многое могла рассказать о своем хозяине, так случилось и на сей раз. Покойный муж Веры был человеком небрежным и рассеянным. Не содержал документы в порядке, не утруждал себя сортировкой, по палочкам ничего не раскладывал.

Я недовольно сморщила нос. Сама не отличалась особой педантичностью, но в XXI веке у меня был компьютер, смартфон и секретарь. А чтобы вести дела без техники, необходим строгий учет. Как мне разобраться в финансах семьи, в покупателях, в самой лавке, в конце концов?..

Зато изучение писем помогло определить год и город. Я оказалась в Москве. Шел сентябрь 1891.

Разместившись за массивным рабочим столом, я начала сортировать разбросанные по всей поверхности бумажки, записки и прочие документы. Пока руки проделывали механическую работу, я размышляла.

Значит, четыре месяца назад — примерно в мае — умерла клиентка, купившая накануне в лавке мыло, и в этом почему-то обвинили Щербаковых. Почему?.. Все же 1891 год, а не современность, экспертизы и исследования еще не придумали, доказать, что, например, в мыло что-то подмешали, изучив состав того самого мыла, было невозможно.

Как вообще мыло привело к смерти? Не могла же бедная женщина его съесть!

И откуда оно взялось? Щербаковы его сами производили или где-то закупали? Почему тогда обвинения предъявлены им, а не изготовителю?..

Сдвинув на край стола документы, я взяла карандаш и принялась неумело записывать все вопросы, на которые не находилось объяснение. Забавно. Совсем отвыкла писать от руки, почерк был недостаточно хорош. Того и гляди придется заниматься чистописанием подобно детям.

Зачем жениху Вера? Почему он так торопится со свадьбой? Словно я рыба, которая заглотила наживку, но может в любой момент сорваться с крючка. В чем его интерес? Деньги? Но откуда? Игнат Щербаков ушел из жизни банкротом... Лавка закрыта и опечатана, товар наверняка испортился, прошло четыре месяца, а химия еще не была развита на должном уровне, чтобы обеспечивать длинные сроки годности.

Да еще и Щербаковы по-прежнему под следствием. Потенциально Степану в жены может достаться будущая каторжанка...

Довольно интересный момент.

Может, он и не против совсем?..

Из прихожей донесся шум: вернулась Глафира.

— Барыня, все исполнила, велела Ваньке без ответа не возвращаться! — сообщила она, остановившись в дверях кабинета. Поглядывала она на меня с опаской и подозрением. — Чего это вы здесь?

— Решила дела Игната в порядок привести. Сорок дней уже прошло.

Я ждала очередных ахов-вздохов, что негоже женщине подобным заниматься, но Глафира меня удивила. Она одобрительно кивнула.

— И правильно, барыня, и правильно. А то слетятся скоро стервятники, обдерут вас как липку.

— Какие стервятники?

— Так кредиторы ж! Траур-то прошел, — Глаша скривилась и непременно сплюнула бы, находись ни в господских комнатах. Потому ограничилась лишь презрительной гримасой.

Кредитор ы .

Множественное число. Весьма и весьма удручающе.

— Только вот, Глаша, список тех самых кредиторов я пока не отыскала. Не видела, может, куда Игнат Сергеевич его убирал?

— Как не видала, барыня? Знамо дело, видала, папка особая у барина была. Али забыли? — она пытливо прищурилась, а я же поспешила сказать, предвосхищая ее дальнейшие намеки на злоупотребление алкоголем.

— Помню, конечно. Ты что! Говорю же, найти ее не могу. Может, ты куда дела, когда убиралась? — я придала голосу строгости и даже слегка хлопнула ладонью по столу.

Глафира подпрыгнула, затряслась и мелко-мелко принялась креститься.

— Барыня, да вы что, да я бы никогда... да никто и не убирался в кабинетах барина, не положено до сорока дней, да и вы запретили... — у нее даже губы задрожали.

Она точно думала, что хозяйка тронулась умом и начала забывать вещи, которые сама говорила.

— Чудно, — я продолжила на нее давить.

Как ни жалко было попусту запугивать женщину, а открыть правду я ей не могла.

— Чудно, — повторила. — Говоришь, никто не убирался, не заходил, а папка пропала. Может, мне еще чего поискать, мало ли что пропало... — с нажимом и намеком произнесла я.

— Барыня! — Глафира кинулась на колени. — Вот вам крест, папку не трогали! Ну, два пятака себе взяли, так бес душу попутал, барыня! Да и как это никто не заходил? Заходили! Полицмейстер, стряпчий... все заходили! Обыск был...

Я еще раз окинула взглядом кабинет. Возможно, беспорядок, который я приписала неаккуратности Игната, стал следствием того, что посторонние люди хорошенько порылись в шкафах и полках.

Что же. Лист кредиторов — важная вещь. Непременно спрошу у стряпчего, не прихватил ли он случайно папку, о которой рассказала Глафира. Надеюсь, что прихватил, потому что ехать к полицмейстеру на поклон мне совершенно не хотелось.

Глаша же продолжала завывать и каяться в воровстве. Вот так. Верность барыне — верностью, а десять рублей стащила. А может, и больше, просто пока не призналась.

— Глафира! — строго окликнула я и постучала пальцами по столешнице. — Уймись! Скажи-ка мне лучше, поздно я накануне домой вернулась? Не помню ничего.

Я ткнула пальцем в небо, но попала в точку.

Икнув, Глаша размазала по щекам несуществующие слезы и грубовато хмыкнула.

— Немудрено, что не помните, вас же приволокли.