Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки

Глава 57

Я сидела на к о злах, на мои плечи была наброшена чужая шинель, чтобы я смогла согреться. В нескольких шагах от экипажа Урусов что-то втолковывал недавно прибывшим полицейским, рядом с ним стоял Михаил Давыдов. Человека, который меня похитил, разыскали в лесу, где мы его оставили, и держали где-то в стороне, я не видела его со своего места.

И хорошо.

Стоило только вспомнить, как я услышала его леденящий душу крик, и как пыталась убежать, несмотря на боль, как ковыляла с палкой по лесу, уже отчаявшись и ни на что не надеясь... Я сразу же начинала неконтролируемо дрожать. Зуб на зуб не попадал от страха.

Но теперь всё было кончено.

Борис. Внебрачный сын Марфы Матвеевны. Я и не подумала сперва о нём... Не было времени размышлять, я торопилась убраться от него подальше. А уже потом, когда он гонялся за мной по лесу, сам рассказал, кто он. И признался, что убил ту настоящую Веру.

Могу представить, каково же было его удивление, когда Борис понял, что «я» жива... Действительно, недолго и разумом тронуться.

— Как вы, Вера Дмитриевна? — отделившись от толпы, ко мне подошёл Давыдов.

Он прибыл из Москвы вместе с отрядом полиции вскоре после того, как князь почти на руках вынес меня из леса. Урусов сказал, что они искали меня всю ночь, были и в моей новой квартире, и говорили с Барином, и по его наводке смогли найти жилище Бориса.

Часть истории о хитровцах позабавила меня больше всего. Непросто вообразить Урусова в тех трущобах. А оказалось, он знал о них не понаслышке. Даже защищал кого-то, потому обитатели Хитровки и согласились ему помочь.

— Гораздо лучше, чем несколько часов назад, — я слабо улыбнулась. — Хочу поблагодарить вас, Михаил Сергеевич. Князь рассказал мне, что именно вы забили тревогу.

— Надо же, — в своей привычной насмешливой манере протянул Давыдов. — Это делает Урусову честь. Не стал принижать заслуги соперника.

— Вы никакие не соперники, — я покачала головой.

— Вы правы, Вера Дмитриевна, — посерьёзнев в одно мгновение, сказал Давыдов. — Урусову я не соперник.

Я имела в виду совсем не то, но он услышал и понял по-своему. Я не стала спорить.

И не потому, что не было сил. После того безумного поцелуя в лесу я уже и сама ничего не знала.

— Я умею принимать поражения достойно, Вера Дмитриевна, — Давыдов, кажется, принял мою задумчивость за огорчение. — Только хочу предупредить вас начёт Лилианы. Уязвлённая женщина может быть опаснее мужчины.

— Благодарю за заботу, — фыркнула я, не став сдерживать сарказм. — Полагаете, графиня Вяземская решится меня похитить, угрожая револьвером?

— Да нет, — переняв мой тон, отшутился Михаил. — Вероятнее всего, она вас отравит.

Да-да. Яд — оружие женщины. Как банально.

— Можем отправляться в Москву, — в наш разговор буквально вторгся Урусов.

Он встал между экипажем, на к о злах которого я сидела, и Давыдовым, и положил ладонь со сбитыми костяшками на деревянную скамеечку.

Князю сильно досталось в драке. У него на скуле уже наливался цветом синяк, были разбиты губы, брови слегка рассечена печаткой Бориса. Одежда — выпачкана в земле и крови.

— Для дальнейшего сыска вы пока не нужны, — сказал он, глядя на меня. — Возможно, завтра вас допросят. Или же отдохнёте немного, и уже тогда.

— А что будет с Борисом?

— Бросят в камеру, — князь равнодушно пожал плечами.

— Ему бы в лечебницу для душевнобольных, — скривился Давыдов. — Слышали, как он бормотал, что уже пытался убить, а вы воскресли?

Его слова заставили меня неуютно заёрзать.

— Вместо лечебницы отправится на каторгу, — жёстко отрезал князь. — Что же, едемте, ни к чему затягивать.

В Москву мы вернулись в экипаже Урусова. Я сидела с одной стороны, он и Давыдов — напротив меня. Общий разговор не клеился, потому что чувствовала себя невероятно вымотанной. Не было сил даже отвечать на вопросы. Князь и Михаил что-то негромко обсуждали вдвоём. Судя по недовольным лицам, они спорили.

Когда мы въехали в город, давно начался новый день. Всё казалось таким странным, нереальным. Вот только несколько часов назад я пряталась в овраге от обезумевшего Бориса, а теперь вновь смотрю на московские улицы.

Словно и не было ничего.

С Давыдовым мы простились возле моего дома. Безапелляционным тоном Урусов сказал, что проводит меня до квартиры, и велел кучеру доставить Михаила, куда он укажет. Я сильно подозревала, что это не было жестом вежливости. Скорее он хотел избавиться от присутствия второго мужчины, а ещё убедиться, что тот действительно уехал, а не караулит где-нибудь за углом.

Поцеловав мне на прощание довольно грязную ладонь, Давыдов вернулся в экипаж, мы же остались наедине с Урусовым перед подъездом. Швейцар смотрел на нас во все глаза, и я не сдержала недовольного вздоха. Представляю, какие пойдут вскоре сплетни...

— Вам бы показаться доктору, Иван Кириллович, — сказала я, скользя взглядом по лицу Урусова. — Вдруг у вас в рёбрах трещина.

В экипаже он всё пытался не прислоняться ни к чему ни боками, ни спиной и кривился на каждой, даже небольшой кочке.

— Непременно. Но позже, — заверил меня князь.

Выглядели мы, конечно, ужасно. Глафира, бедняжка, едва не рухнула без чувств, когда открыла дверь. А затем заплакала и бросилась меня обнимать. Судя по помятому виду, ночью она не сомкнула глаз.

— Барыня, ой, барыня... радость-то какая... — причитала она, шумно сморкаясь в огромный платок. — Да что же с вами приключилось... какая же вы грязная... да какой только нелюдь с вами это сотворил... Барин, голубчик, лицо-то, лицо... — она всплеснула руками и накрыла ладонями щеки, качая головой.

— Глафира, — строго позвала я, присаживаясь на низкий диванчик у двери.

Сил стоять не было.

— Будь добра, подай Его светлости чистое полотенце и проводи умыться.

Как мы остались наедине, Урусов не сказал ни слова, и это удивляло, и настораживало. Я думала, он отослал Михаила, чтобы поговорить. Выходит, я ошиблась?

— Хотите позавтракать, Иван Кириллович? — спросила, чтобы проверить догадку.

Князь посветлел избитым лицом, даже глаза словно стали ярче.

— С удовольствием, Вера Дмитриевна, — сказал он и напряжённо стиснул челюсти, подавляя зевок.

И тут же поморщился. Верно, от боли.

— Глафира, накрой нам, пожалуйста, завтрак с Его светлостью, — попросила я, когда она подала Урусову чистые полотенца и проводила к раковине, чтобы он умылся. — А я пока приму ванну.

По квартире я передвигалась, опираясь на стены. Кажется, придётся озаботиться в ближайшее время тростью. С каждым часом боль только усиливалась. В лесу, когда я убегала от Бориса, у меня случился выброс кортизола. Он заглушил, притупил боль, иначе я бы просто не смогла сдвинуться с места. Но теперь действие гормона закончилось, и меня накрыла троекратно усиленная отдача.

Залезть в ванну мне помогла Глафира. Она же несколько раз тщательно вымыла мои выпачканные в земле волосы, полила на шею и плечи, вместе с грязью помогла смыть впитавшиеся в кожу воспоминания.

Выходить к столу с мокрой головой, конечно, не полагалось, но роскошная рыжая копна будет сохнуть вечность, поэтому я спрятала её под платок. Впрочем, нормы этикета даже не находились в списке волновавших меня вопросов.

Думаю, князю после пережитого ночью также будет наплевать.

Когда я вошла, хромая, в столовую, Урусов поднялся со стула. Он едва заметно повёл бровями, когда увидел платок на голове, но больше никак не выказал удивления. Сам он выглядел гораздо лучше, чем когда мы сели в экипаж. Смыл с лица и рук кровь и чёрные пятна от земли, оставил в прихожей испачканный сюртук и закатал рукава рубашки по локоть, чтобы спрятать грязные манжеты.

Я ожидала скромного завтрака, но на радостях Глафира расстаралась и принесла на стол всё лучшее, что только было в квартире начиная с роскошного сервиза, который я купила для очень особенных завтраков, и заканчивая запечённой уткой.

Кусок не лез в горло, но я знала, что нужно поесть. Сон и еда сейчас мои лучшие лекарства от стресса. Урусову приходилось ещё сложнее, жевать ему было больно, так что завтракал князь супом.

Мы молчали, но молчание не казалось враждебным. Напротив. Оно было уютным.

И это пугало меня даже больше поцелуя.

— Вера, — в какой-то момент князь, не выдержав, разорвал тишину. — Выходи за меня замуж.