Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки

Глава 30

Я намеревалась заняться типографией сразу же, но, вернувшись домой, получила записку от Николая Субботина: меня вызывал на допрос полицмейстер Морозов, и мне надлежало явиться к зданию городовой полиции на другой день к десяти утра.

Прочитав её, я похолодела. Я очень хорошо помнила разговор между князем Урусовым и его помощником относительно этого расследования. Они намеревались изучать собранные по делу доказательства, знакомиться с материалами, направлять запросы, подавать прошения… И никто не предупреждал, что в скором времени нужно будет явиться на допрос.

Я подозревала худшее: что для них вызов стал такой же неожиданностью, как для меня, и это было очень, очень плохо.

По дороге домой, окрылённая, я купила у мальчишки-газетчика с десяток журналов: хотела изучить рынок, так сказать. Ещё пыталась придумать, где отыскать старые выпуски и подшивки, и в каких местах ассортимент может быть шире, чем у простого уличного торговца. Дорогие ресторации? Роскошные гостиницы? Женские салоны? Лавки с одеждой или бельём?..

Но теперь все мысли о типографии и собственном деле как отрезало, на журналы я едва смотрела, поскольку не могла думать ни о чём, кроме утреннего допроса. Глафира, словно чувствуя настроение хозяйки, ходила тихая и молчаливая, ничего не спрашивала и ни о чём не говорила.

Утром волнение лишь усилилось, когда, прибыв к оговорённому времени к зданию городской полиции, я увидела не Николая Алексеевича, которого ожидала встретить, а Урусова.

Это был очень, очень тревожный звоночек.

Несмотря на то что я не опоздала, прибыла даже чуть раньше, князь уже поджидал меня. Он стоял возле лестницы со скучающим видом и, казалось, не обращал внимания на взгляды, которыми одаривали его спешащие на службу полицейские. Совершенно точно в их кругах Урусов был печально известной персоной.

Возможно, расстроил немало дел.

Выйдя из экипажа, я торопливо подошла к нему.

— Что-то случилось, Иван Кириллович? — спросила взволнованно.

— И вам доброго дня, Вера Дмитриевна, — с привычной ухмылкой отозвался князь.

— Доброго утра, Иван Кириллович, что-то случилось? — закатив глаза, переспросила я.

— Не могу знать, — он поправил лацканы чёрного сюртука. — Записку от полицмейстера я получил лишь накануне. Субботин рассчитывал застать вас дома, но не смог ждать.

Не знаю, послышался ли мне в его вопросе проблеск интереса, но я решилась пояснить.

— Как жаль, что мы разминулись с Николаем Алексеевичем. Утром я ездила осматривать складские помещения, что достались в наследство.

— Кхм?

— И обнаружила там целую типографию. Сторож рассказал, что прежний арендатор разорился, не смог выплатить долг и потому оставил станки и всё остальное.

Пока я говорила, мы поднялись по лестнице и вошли в здание городской полиции. Сегодня здесь было необычайно людно, несмотря на раннее утро — служба только началась — в коридорах толпились полицейские, кто-то громко требовал секретаря, кто-то — бумагу и чернила.

— Присутственный день, — пояснил Урусов. — Будут выслушивать жалобы недовольных подданных.

— Я бы тоже пожаловалась, мы успеем после допроса? — усмешка вышла нервной, выдавая волнение.

— Зависит от того, как всё пройдёт, — без улыбки отозвался князь, ничуть меня не успокоив.

Мы прошли сквозь довольно плотную толпу к лестнице и поднялись на второй этаж в кабинет полицмейстера. Я приготовилась лавировать самой, но неожиданно оказалось, что рядом с князем это не требовалось.

Урусов двигался вперёд так уверенно, что люди сами расходились, уступая ему дорогу. Я старалась не отставать, но, признаться, немного терялась среди этого гомона. Когда толкотня становилась особенно ощутимой, Урусов почти незаметно подхватывал меня под локоть или чуть смещался так, чтобы заслонить своим плечом.

Всё это выглядело не как особая забота, а как что-то естественное для него, привычное.

Я отметила это почти с досадой: как легко, будто невзначай, он создавал вокруг ощущение защищённости. И как неловко приятно мне было от этого — слишком приятно. И слишком глупо.

Морозов уже дожидался нас в кабинете. Я обомлела, переступив порог: от хаоса прошлого посещения не осталось и следа. Ни разбросанных папок, ни высоток из документов, ни беспорядка. Идеальные чистота и порядок, словно кто-то провёл генеральную уборку прямо перед нашим визитом.

Вспомнив несчастного адъютанта, я поняла, что догадываюсь, кто именно отдраивал кабинет начальника. Да и сам Морозов выглядел иначе: мундир выстиран и выглажен, редкие волосы вокруг залысина на макушке напомажены и уложены, лицо совсем не одутловатое, без следов злоупотребления алкоголем.

— Смотрите, Вера Дмитриевна, принарядился ради вас, — хищно оскалился Урусов.

— Скорее, ради вас, — отозвалась я с упавшим сердцем.

— Проходите, присаживайтесь, — сухим кивком поприветствовал князя полицмейстер.

На мне он задержал взгляд надолго, но ничего не сказал, только сглотнул особенно тяжело, отчего дёрнулся кадык.

Признаюсь, столь грандиозное преображение меня изрядно нервировала. Я чувствовала, что перемены не к добру, но что толку сотрясать воздух? Потому молча прошла и села на стул, любезно отодвинутый Урусовым.

Князь же передвигался по кабинету с грацией хищника, затаившегося перед прыжком. Устроившись на стуле и закинув одно колено поверх другого, он с ленцой откинулся на спинку и спросил надменно.

— И что же послужило поводов для вызова нас сегодня?

Морозов едва заметно побагровел. Выдержки ему хватило ненадолго.

— Я уполномочен сообщить, что Щербаковой Вере Дмитриевне будет предъявлено официальное обвинение... — скрипя зубами от злости, полицмейстер принялся читать по бумажке, а у меня сердце ухнуло в пятки. — И мы будем требовать заключить её под стражу...

— Что?.. — со свистящим шёпотом я подалась вперёд, жадно хватая воздух.

И была остановлена жёсткой рукой князя.

Поза его перестала быть расслабленной, с лица ушла всякая непринуждённость. Он смотрел на Морозова с такой невероятной, дикой смесью презрения и ледяной ненависти, что, клянусь, воздух в кабинете похолодел.

— И на каком же основании? — спросил Урусов.

Морозов не удостоил его и взглядом, продолжил бубнить по бумажке, сжимая её обеими ладонями так сильно, что лист пошёл некрасивыми трещинами и заломами. Он говорил что-то про сговор между супругами, про пошатнувшиеся дела в лавке, про то, что у меня и Игната была возможность совершить злодеяние...

Он сделал крохотную паузу, чтобы перевести дыхание, и Урусов сказал ему очень ласково.

— Я вас сгною.

Полицмейстер побагровел.

— Вы не удосужились опросить родственников покойной графини, иначе бы знали, что до сих пор её наследство не было принято, потому как идёт жесточайший спор. В своей филькиной грамоте вы забыли указать, как Вера Дмитриевна — малообразованная женщина, скромная помощница своего супруга — могла изготовить то, что погубило графиню Ожегову. Это помимо того что вы не упомянули название сей таинственной субстанции.

Урусов монотонным, хлёстким голосом перечислял изъяны документа, который был зачитан нам полицмейстером.

— Решили состряпать на коленке дельце побыстрее, да? Надеялись, что суд проглотит не жуя? Что успеете, пока я к нему не приступился? Но вы ошиблись, голубчик, я каждую вашу строчку разберу, каждую подпись, каждую запятую — и утоплю вас в них.

Урусов склонил голову чуть набок и улыбнулся.

— За это обвинение вы сами пойдёте под суд. Клевета на честную женщину, подлог, офицерское несоответствие... Да вы позорите свой мундир, Морозов. И когда я закончу, вас не возьмут даже дворником в захудалом сибирском поселении.

Я сидела тихо, не смея шелохнуться. Я ожидала, что полицмейстер от подобного запала стушуется. По правде говоря, Урусов так давил, что я поневоле начала втягивать голову в плечи. Так говорить мог только человек, привыкший ломать других без тени сомнения.

Но Морозов меня удивил. С трудом он отвёл от лица князя взгляд и посмотрел прямо мне в глаза.

— На вашем месте я бы подыскал нового защитничка. Ваш нынешний брата родного спасти не сумел, а ведь также хорохорился.