Эхо Синтры

Глава 14. Тень в его глазах

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях, медленно полз по комнате, рисуя на пыльном полу золотые полосы. Он казался неуместным и чужеродным в этой капсуле времени, наполненной отголосками чужой трагедии. Лара не двигалась, боясь нарушить хрупкую связь с прошлым, которую создавал тихий голос Тьягу. Он снова открыл дневник, и его пальцы едва заметно дрогнули, когда он коснулся пожелтевшей страницы.

Он продолжил читать, и радостное предвкушение Инес сменилось растерянностью и тревогой. Следующая запись была сделана через два дня. Почерк стал менее ровным, буквы плясали.

*«14 мая. Он вернулся. Но это был не мой Вашку. Внешне — тот же. Та же гордая осанка, те же тёмные волосы, тронутые морской солью. Но глаза… Боже, его глаза! Я ждала в них увидеть тепло бразильского солнца, о котором он писал, а нашла холод вечных льдов. Он обнял меня на пороге, но это были объятия статуи. Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. Он сказал, что рад быть дома, но его голос был пуст»*.

Тьягу замолчал, и Лара искоса посмотрела на него. Его челюсти были плотно сжаты, а костяшки пальцев, державших книгу, побелели. Он смотрел на строки дневника так, словно читал свой собственный приговор.

— Может, остановимся? — тихо спросила Лара. Её вопрос был продиктован не любопытством, а внезапным, острым желанием защитить его от этой боли, передававшейся через века.

— Нет, — его ответ был резким, почти грубым. — Мы должны знать.

Он снова углубился в чтение. Следующие страницы были полны смутной, нарастающей тревоги. Инес пыталась найти объяснение. Долгое плавание, усталость, ответственность за корабль и команду. Она списывала его холодность на всё что угодно, только не на самое страшное: он перестал её любить.

*«21 мая. Прошла неделя. Он почти не говорит со мной. Часами стоит на балконе нашей спальни и смотрит на океан, словно ищет там ответ на какой-то вопрос. Или словно ждёт, что океан придёт и заберёт его обратно. О сапфире он не упоминает, а я не смею спросить. Все подарки, которые он привёз — дорогие ткани, диковинные безделушки, — кажутся мне бездушной платой за молчание. Я пыталась обнять его ночью. Он отстранился, сказав, что не хочет меня тревожить. Но я почувствовала… его кожа стала холодной на ощупь. Не просто прохладной от вечернего воздуха, а холодной, как мрамор в фамильном склепе»*.

При этих словах Лара вздрогнула. Холод. Тот самый ледяной, неестественный холод, который она почувствовала, коснувшись руки Тьягу в библиотеке. Это не было её воображением. Это было реально. И это началось тогда, два века назад. Проклятие было не в стенах. Оно было в крови.

*«Ночи стали худшим временем. Он почти не спит. Я слышу, как он ходит по комнате, от тени к тени. А когда засыпает, его мучают кошмары. Он кричит во сне. Но это не португальская речь. Гортанные, чужие, пугающие слова, похожие на проклятия. Я бужу его, он смотрит на меня безумными глазами и не сразу узнаёт. А потом отворачивается к стене и молчит до самого утра. Та тень, о которой я писала сестре, она здесь, с нами. Она спит в нашей постели, она сидит с нами за столом. Это не просто печаль. Это что-то живое. И оно пожирает моего мужа изнутри»*.

Лара затаила дыхание. Она почти физически ощущала ужас молодой женщины, запертой в огромном доме с человеком, которого она любила больше жизни и который на её глазах превращался в незнакомца.

*«1 июня. Я нашла это, когда чинила его дорожный камзол. Во внутреннем кармане был не сапфир, который он обещал. Там, завёрнутый в кусок тёмной кожи, лежал маленький, гладкий камень чёрного цвета, похожий на обсидиан, но гораздо плотнее. Он был испещрён странной резьбой, не похожей ни на один известный мне узор. Но самое страшное было не это. Камень был холодным. Неестественно, невыносимо холодным, словно только что из ледника. Я выронила его, как раскалённый уголь. Вашку, войдя в комнату, увидел камень в моих руках. Я никогда не видела его таким. Его лицо исказилось от ярости и… страха. Он выхватил камень, прошептав: „Не трогай!“. Теперь он носит его на шее, под рубашкой. Я чувствую его холод, даже когда он просто проходит мимо»*.

— Артефакт, — прошептала Лара. — Это был не просто камень. Это был проклятый артефакт.

Тьягу медленно поднял на неё взгляд. Его лицо было бледным, как пергамент, который он держал в руках. Он ничего не ответил, но в его глазах она прочла подтверждение. Он знал о камне. Может, из других легенд, может, интуитивно. Но теперь у этого знания появилось документальное подтверждение.

Тьягу резко закрыл дневник.

— Хватит, — его голос был глухим. — На сегодня хватит.

Он встал и подошёл к окну, отвернувшись от неё. Его плечи были напряжены. Он пытался вернуть себе контроль, снова надеть ледяную маску, но Лара видела, как тяжело он дышит. Он был не просто потомком Вашку. Он был его наследником. Наследником его боли, его холода, его тени.

Лара встала и подошла к нему. Она не решалась прикоснуться, помня его реакцию. Она просто встала рядом, глядя вместе с ним на залитый солнцем сад.

— Тьягу, — тихо сказала она. — Мы найдём способ это исправить.

Он горько усмехнулся, не поворачивая головы.

— Исправить? Мисс Вэнс, это длится два столетия. Два столетия моя семья угасала в этом доме, пытаясь «исправить» это. Результат вы видите перед собой. Последний из рода. Живой призрак, прикованный к склепу из камня и воспоминаний. Это не лечится.

Но в его голосе, помимо безнадёжности, она услышала ещё кое-что. Вызов. Словно он провоцировал её, проверял, отступит ли она перед лицом этой безысходности.

— Всё лечится, — твёрдо сказала она. — Нужно просто найти правильное лекарство. И мы знаем, где искать. Мы должны узнать, что случилось в том плавании. Что это за камень. И кто те люди, что кричат во сне на чужом языке.

Она впервые назвала его по имени без всякой официальной приставки, и это прозвучало естественно. Тьягу медленно повернулся к ней. Расстояние между ними было всего полшага. Он долго смотрел ей в глаза, и его взгляд был похож на бездонный колодец, в котором отражалось небо.

— Вы безумны, Элара Вэнс, — наконец произнёс он очень тихо.

— Возможно, — ответила она, не отводя взгляда. — Но, кажется, в этом доме только безумцы и выживают.