Эхо Синтры

Глава 43. Зов пустоты

Её слова, произнесённые с отчаянной, почти яростной верой, повисли в пыльном воздухе разгромленной библиотеки. «Мы найдём другой путь». Тьягу смотрел на неё, на эту хрупкую, упрямую женщину, которая ворвалась в его застывший мир и перевернула его с ног на голову, и чувствовал, как в его душе, опустошённой веками отчаяния, зарождается нечто давно забытое. Надежда. Глупая, иррациональная, но такая тёплая и живая.

Он поднялся и притянул её к себе. Его объятия были уже не отчаянным жестом спасшегося, а спокойной, уверенной нежностью мужчины, который нашёл свой дом.

— Хорошо, — прошептал он ей в волосы. — Мы найдём.

Они стояли так, посреди хаоса из порванных книг и разбитых надежд, и в этот момент они были не воинами и не хранителями. Они были просто мужчиной и женщиной, которые нашли друг друга на руинах прошлого и были готовы сражаться за своё будущее.

Но их враг не спал.

Низкий, вибрирующий гул, доносившийся из кабинета, внезапно изменился. Он стал выше, пронзительнее, превратившись в едва слышный, но настойчивый зов, похожий на песнь сирены. Он был направлен не на Лару. Он был направлен на Тьягу.

Лара почувствовала, как он напрягся в её объятиях.

— Что такое? — спросила она.

— Он… зовёт меня, — глухо ответил Тьягу, отстраняясь. Его лицо снова стало бледным. — Он говорит со мной.

Лара ничего не слышала, кроме гула, но она видела, как расширились его зрачки, как он начал смотреть куда-то сквозь неё, сквозь стены, словно прислушиваясь к чему-то, что звучало только в его голове.

— Что он говорит?

— Он обещает, — прошептал Тьягу. Его голос стал странным, заворожённым. — Обещает силу. Вечность. Знания, которые и не снились Гильдии Вечных. Он говорит, что я был рождён для этого. Что моя кровь — идеальный сосуд. Он говорит, что я могу стать богом.

Лара похолодела. Камень больше не пытался напугать их. Он перешёл к искушению. Он нашёл слабое место Тьягу — не страх, а гордость. Гордость древнего рода, веками носившего в себе бремя силы.

— Тьягу, не слушай его! — она схватила его за руку. Его кожа снова становилась прохладной. — Это ложь! Он хочет поглотить тебя, сделать своей марионеткой, как Катарину!

— Но я не она, — его взгляд был затуманен. Он смотрел на свои руки. — Я сильнее. Я держал в себе его тень двести лет и не сломался. Я могу его контролировать. Использовать его силу, но остаться собой. Мы могли бы… мы могли бы переделать мир. Избавить его от боли, от страданий.

Лара с ужасом поняла, что проигрывает. Камень предлагал ему не просто силу. Он предлагал ему цель, великую миссию, которая могла бы оправдать все его прошлые страдания. Это был яд, завёрнутый в самую сладкую оболочку.

Она сделала единственное, что могла. Она встала перед ним, заслоняя ему весь мир, и заставила его посмотреть ей в глаза.

— А я? — спросила она тихо, и её голос дрожал. — Какое место будет для меня в твоём новом мире, бог?

Её вопрос, такой простой и такой человеческий, пробился сквозь пелену его мыслей. Он моргнул, и его взгляд на мгновение прояснился. Он увидел её. Её испуганное лицо, её глаза, полные слёз и любви.

— Я… — начал он, и в его голосе прозвучало сомнение.

— Я не хочу быть королевой в мире, где нет боли! — сказала она с яростью. — Я хочу быть с тобой, в этом мире! С болью, со страхом, со смертью! Я хочу быть с тобой, Тьягу! С человеком! Не с богом, не с монстром! Ты слышишь меня?!

Она вцепилась в ворот его рубашки, словно пытаясь удержать его, не дать ему ускользнуть в эту холодную, безэмоциональную божественность, которую предлагал ему камень.

Зов в его голове стал громче, настойчивее, обещая ему галактики, если он только откажется от этой одной-единственной песчинки.

— Он говорит, что ты умрёшь, — прошептал Тьягу, и его лицо исказилось от муки. — Он говорит, что я увижу, как ты стареешь, болеешь, умираешь, и ничего не смогу сделать. А с ним… с ним я смогу дать тебе вечность. Мы будем вместе. Всегда.

Это был самый страшный, самый коварный удар. Он предлагал ему бессмертие не для себя. Для неё.

— Я не хочу такой вечности! — выкрикнула Лара. — Я хочу прожить с тобой свою, человеческую жизнь! Год. Десять. Пятьдесят. Сколько нам отпущено. Но прожить по-настоящему! Любить, смеяться, плакать! Чувствовать! А не быть двумя холодными статуями в пустом, стерильном мире!

Она встала на цыпочки и поцеловала его. Отчаянно, яростно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, весь свой страх, всю свою волю к жизни. Она целовала человека, а не бога, пытаясь своим теплом, своим вкусом, своим запахом вырвать его из лап ледяного, бездушного совершенства.

На мгновение он замер, не отвечая. А потом его руки обняли её, прижали к себе, и он ответил на её поцелуй с такой же отчаянной силой. Он целовал её так, словно это был его единственный якорь в бушующем океане, единственный глоток воздуха.

Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, он смотрел на неё уже своими глазами. Человеческими. Полными боли, любви и принятого решения.

— Прости, — прошептал он. — Прости меня.

Зов не прекратился. Но он стал тише, отступил на задний план, превратившись в злобное, разочарованное шипение.

— Он не отстанет, — сказал Тьягу. — Он будет пытаться снова и снова. Искушать. Давить на самые больные точки. Мы не можем просто сидеть и ждать.

— Значит, мы должны лишить его голоса, — сказала Лара, и в её голове начал складываться новый, безумный план. — В книге Гильдии сказано, что его нельзя уничтожить физически. Но что, если его можно… ослепить? Оглушить?

Она посмотрела на три артефакта, которые они оставили в кабинете. Астролябия, сапфир, нотная рукопись.

— Мы использовали их, чтобы исцелить эхо дома, — сказала она, думая вслух. — Мы использовали их свет, чтобы изгнать тень из Катарины. Но что, если их можно использовать по-другому? Не как инструменты созидания, а как оружие? Что, если направить их силу не на исцеление, а прямо на камень?

Тьягу смотрел на неё, и его глаза загорелись. Это была отчаянная, дикая идея. Но она была лучше, чем ритуал самоубийства.

— Устроить ему короткое замыкание, — понял он. — Перегрузить его силой, настолько чистой и противоположной его природе, чтобы он… заткнулся. На время. Дав нам возможность найти способ его уничтожить.