Эхо Синтры

Глава 23. Исповедь Сумеречного Света

Солёный ветер трепал её волосы, принося с собой запах океана и ледяного страха. Лара сидела на жёсткой, поросшей травой земле, прижимая к себе голову Тьягу. Его глаза были закрыты, но под кожей уже начало пробиваться слабое, едва заметное серебристое сияние. Дом, его тюрьма и его источник силы, подпитывал его, возвращая из небытия.

Он очнулся внезапно. Просто открыл глаза и посмотрел на неё. В его взгляде не было растерянности — только ясное, трезвое понимание того, что произошло.

— Они ушли? — его голос был слабым, но ровным.

— Да, — кивнула Лара, её собственное тело всё ещё била мелкая дрожь от пережитого. — Они испугались… камня.

— Не камня, — поправил он. — Они испугались того, что в нём. И того, что ты смогла его разбудить.

Он осторожно сел, опираясь на её плечо. Его взгляд скользнул по тропе, ведущей вниз, к поместью. Безопасность была так близко, но угроза, с которой они только что столкнулись, делала это расстояние почти непреодолимым.

— Нам нужно идти, — сказал он, поднимаясь на ноги. Он покачнулся, но устоял.

Путь назад был полной противоположностью их восхождения. Теперь она была его опорой. Он тяжело опирался на её плечо, и Лара чувствовала, как с каждым шагом, приближающим их к дому, к нему возвращаются силы. Его походка становилась твёрже, дыхание — ровнее. Она вела его домой, в его клетку, которая только что спасла им обоим жизнь.

Они вошли в поместье, и тяжёлые ворота беззвучно закрылись за ними, отсекая их от внешнего мира. Дом встретил их тишиной, но это была уже не враждебная тишина. Это была тишина госпиталя, принявшего раненого солдата. Тьягу довёл её до своего кабинета — большой, отделанной тёмным деревом комнаты с огромным камином и рядами книг.

Он опустился в глубокое кожаное кресло и указал на кресло напротив.

— Садись, — сказал он. Затем его взгляд упал на рюкзак, который Лара поставила у двери. — Камень….

— Здесь, — ответила она. — В рюкзаке.

— Достань его.

Лара с опаской повиновалась. Она снова обмотала руку шарфом и осторожно извлекла чёрный, холодный артефакт. Он, казалось, стал ещё темнее и холоднее, напитавшись её страхом. Она положила его на массивный письменный стол, на максимальном расстоянии от них обоих. Камень лежал на полированном дереве, как пятно абсолютной тьмы.

— Расскажи мне всё, — потребовала она. Не как гостья, не как наёмный работник. Как партнёр. Как человек, который только что рисковал ради него жизнью. — Без утайки. Что это за проклятие? Что такое «Сумеречный Свет»? И кто… кто были они?

Тьягу долго смотрел на камень, словно собираясь с мыслями. А потом он начал говорить. И это была исповедь, длившаяся два столетия.

— Проклятие — это не просто бессмертие или заточение. Это… слияние, — начал он тихо. — Вашку, вернувшись из того плавания, принёс с собой не просто тень. Он принёс часть той сущности, что заперта в камне. Эта сущность, чтобы выжить в нашем мире, начала питаться его жизненной силой, его эмоциями. А когда Инес спрятала камень, она разорвала прямую связь. И тогда сущность, чтобы не погибнуть, сделала единственное, что могла — она вцепилась в кровь рода де Алмейда. Она превратила нашу семью в свою вечную кормушку и в свой живой замок.

Он поднял на неё свои прозрачные глаза, в которых больше не было тайн.

— Мы не просто бессмертны. Мы — хранители. Каждый старший в роду становился сосудом для частицы этой тьмы, и якорем, который привязывал его к этой земле, к поместью, где спрятан её источник. Это не давало тьме вырваться и поглотить всё вокруг. За это мы платили своей свободой, своим теплом, своей жизнью.

— А «Сумеречный Свет»? — прошептала Лара.

— Это побочный эффект, — он горько усмехнулся. — Когда проклятие сконцентрировалось во мне, последнем из рода, оно начало менять меня. Я перестал быть просто человеком. Я стал частью этого места. Частью его боли, его памяти, его энергии. Я — живое эхо этого дома. Поэтому я могу слышать его плач, перемещаться по его коридорам, как мысль. Поэтому я могу создавать «Сумеречье» — карманную реальность из воспоминаний. И поэтому я холодный. Я постоянно теряю тепло, энергию, которую забирает тьма внутри меня. Чтобы выжить, я бессознательно поглощаю её из окружающего мира. Поэтому цветы рядом со мной вянут быстрее. Поэтому моё прикосновение кажется ледяным.

Лара слушала, и перед ней разворачивалась картина чудовищной, невероятной трагедии. Он был не вампиром, сосущим жизнь. Он был чёрной дырой, вынужденной поглощать тепло, чтобы не схлопнуться в ничто.

— А они? — спросила она, кивнув в сторону двери. — Тени в капюшонах.

— Орден Тени, — его голос стал жёстким. — Древняя, как сама Португалия, секта. Они не просто охотники за артефактами. Они считают себя наследниками той самой силы, что заключена в камне. Они не хотят его уничтожить. Они хотят его контролировать. Столетиями они наблюдали за моей семьёй, ждали, когда род ослабнет, когда хранитель станет уязвимым, чтобы забрать камень. Я — самый уязвимый из всех. И они это знают. Твоё появление здесь, твои поиски, пробуждение камня — всё это стало для них сигналом, что время пришло.

Он замолчал, глядя на неё.

— Теперь ты знаешь всё, — сказал он. — Я — ходячее проклятие, живой призрак, за которым охотится древний культ. И оставаясь здесь, ты становишься их мишенью номер два. Я снова прошу тебя, Элара. Уезжай. Спасай свою жизнь.

Лара медленно поднялась со своего кресла. Она подошла к столу, на котором лежал камень. И, сделав глубокий вдох, она взяла его. Голой рукой.

Ледяной холод пронзил её до самых костей. Волна ненависти и отчаяния ударила в сознание. Но она выдержала. Она смотрела на чёрный, гладкий камень в своей руке и чувствовала не только его злобу, но и его бесконечное, космическое одиночество.

— Поздно, — сказала она, не отрывая взгляда от камня. — Я уже прикоснулась к этому. И я уже сделала свой выбор.

Она подняла голову и посмотрела на Тьягу. Её глаза горели яростной, упрямой решимостью.

— Я не боюсь ни твоего холода, ни этого камня, ни теней в капюшонах. Единственное, чего я боюсь — это оставить тебя здесь одного. Так что прекрати меня прогонять и давай думать, что делать дальше.

Тьягу смотрел на неё — на эту хрупкую женщину, которая держала в руке сердце древнего зла и не отступала, — и на его губах впервые за много дней появилась настоящая, живая улыбка. Улыбка усталого воина, который обрёл самого неожиданного и самого верного союзника.

— Хорошо, — сказал он. — Давай думать.