Эхо Синтры

Глава 6. Язык стен

Когда тяжёлая дубовая дверь закрылась за Тьягу, тишина в библиотеке показалась Ларе оглушительной. Она несколько мгновений стояла неподвижно, прижимая к груди старую рукопись, словно та могла защитить её от ледяного взгляда хозяина дома. Его предупреждение всё ещё звенело в ушах. «Любопытство может привести вас туда, откуда нет возврата». Это была угроза, но в ней слышалось нечто большее — отчаянная, почти молящая нота. Словно он предостерегал её не ради своей тайны, а ради её собственной безопасности.

Эта мысль не пугала, а странным образом притягивала. Впервые с момента приезда она почувствовала, что Тьягу не просто холодная, неприступная статуя. Под этой ледяной оболочкой скрывалось что-то живое, страдающее. Её необъяснимая тяга к нему, которую она списывала на Стокгольмский синдром в готическом антураже, обрела новый оттенок — сочувствие. И это было куда опаснее простого влечения.

Она вернулась за стол, но не могла сосредоточиться. Мысли путались, перескакивая с загадки Гильдии Вечных на образ Тьягу, стоявшего так близко к ней. Она всё ещё ощущала на коже фантомный холод, исходивший от него. Лара быстро сфотографировала на телефон страницу с символом и описанием гильдии, после чего аккуратно вернула рукопись на место, стараясь не оставить следов своего вторжения.

Вечером за ужином они снова были вдвоём за бесконечным столом в огромной столовой. Молчание было таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Элвира, беззвучная экономка, двигалась по комнате как тень, меняя тарелки. Лара не выдержала первой.

— Я изучила состав штукатурки сегодня, — сказала она, нарушая тишину. Её голос прозвучал слишком громко. — Верхний слой довольно поздний, конец восемнадцатого века, не раньше. Техника грубовата. Словно делал подмастерье, а не мастер.

Тьягу поднял на неё взгляд. Его прозрачные глаза были непроницаемы.

— Это имеет значение? — спросил он.

— Для качества реставрации — да, — ответила она, цепляясь за профессиональную тему как за спасательный круг. — Но мне кажется странным, что такую тонкую работу, как первоначальная фреска, доверили бы исправлять… дилетанту.

— Времена меняются, мисс Вэнс, — медленно произнёс он, отрезая кусочек мяса. — Семьи беднеют. Мастера умирают. Иногда приходится довольствоваться тем, что есть, чтобы скрыть то, что не должны видеть другие.

Последняя фраза была явным намёком. Он знал, что она продолжает копать.

— Почему вы выбрали именно эту профессию? — вдруг спросил он, сменив тему. Вопрос был настолько неожиданным и личным, что Лара растерялась.

— Мне нравится… давать прошлому голос, — ответила она после паузы. — Вещи, картины, фрески… они не могут говорить, но они помнят. Моя работа — помочь им рассказать свою историю.

Тьягу надолго замолчал, медленно вращая в руке бокал с тёмно-красным вином.

— Не все истории стоит рассказывать, — наконец произнёс он, глядя не на неё, а на тёмное окно, в котором отражалась одинокая свеча. — Некоторые лучше похоронить вместе с теми, кто их пережил.

После ужина Лара поднялась в свою комнату, но о сне не могло быть и речи. Голова гудела от мыслей. «Скрыть то, что не должны видеть другие». Что же такого изображено на оригинальной фреске, что её пришлось так грубо и поспешно замазывать? И почему Тьягу так отчаянно защищает эту тайну?

Её тянуло обратно в галерею. Непреодолимо. Словно стена звала её.

Дождавшись, когда весь дом погрузится в глубокую ночную тишину, она выскользнула из комнаты. Босиком, чтобы не производить ни звука, она прокралась по тёмному коридору. Портреты предков Тьягу следили за ней из своих рам пустыми глазницами. Каждый скрип половицы, которого днём она не замечала, теперь отдавался в тишине гулким эхом. Но дом молчал. Он словно затаил дыхание, наблюдая за ней.

Дверь в галерею была не заперта. Лара замерла на пороге. В помещении было темно, лишь бледный лунный свет, пробиваясь сквозь листву, рисовал на полу призрачные узоры. И было очень холодно. Гораздо холоднее, чем днём. Холод был живым, он исходил от стены с фреской, концентрируясь вокруг центральной сцены.

Лара медленно подошла к лесам. Она не стала включать свет. Она хотела услышать тишину. И она услышала. Тот самый тихий, скорбный шёпот, который теперь казался отчётливее. Это был не ветер. Это был звук бесплотного плача, который рождался где-то в толще стены.

Подчиняясь внезапному порыву, она поднялась на леса и протянула руку к лицу скорбящей женщины. Её пальцы коснулись холодной, как лёд, штукатурки.

И в этот момент мир исчез.

Это не было видением. Это было ощущение. Её накрыла волна чужой эмоции — невыносимой, всепоглощающей тоски. Это было отчаяние такой силы, что у неё перехватило дыхание, а к глазам подступили слёзы — не её слёзы. Она почувствовала на губах солёный привкус океанского бриза, услышала далёкий крик чаек и скрип корабельных снастей. Перед её внутренним взором на долю секунды мелькнул образ — не картина, а скорее отпечаток на сетчатке: рука в кружевном манжете, лежащая на борту корабля, и тот самый узел бесконечности на запястье. А потом всё исчезло.

Лара резко отдёрнула руку, словно от удара током. Она тяжело дышала, вцепившись в перила лесов, чтобы не упасть. Её сердце бешено колотилось.

Это была она. Девушка с фрески. Она ждала своего возлюбленного, который уплывал на корабле. И это не было расставание. Это была потеря. Окончательная и бесповоротная. Эмоциональный отпечаток этого момента был настолько силён, что Гильдия Вечных запечатала его в красках, и он продолжал звучать эхом сквозь века.

Лара спустилась на пол, её ноги дрожали. Теперь она понимала, от чего предостерегал её Тьягу. Это было опасно. Погружаться в чужую боль такой силы можно было, только рискуя потерять себя.

Но страха не было. Был только азарт исследователя, стоящего на пороге великого открытия.