Эхо Синтры

Глава 40. Изгнание тьмы

— Нет… — шипение, сорвавшееся с губ Катарины, было полно яда и разбитых надежд. Она смотрела на Тьягу, и в её абсолютно чёрных глазах отражался свет исцелённой фрески — свет, который причинял ей физическую боль. — Ты должен был стать моим! Королём Ночи! Не этим… — она с отвращением обвела взглядом сияющую галерею, — …слабым, тёплым, человеческим.

— Я никогда не был твоим, Катарина, — спокойно ответил Тьягу. Его голос, обретший новую силу и глубину, разносился по галерее. — Ты любила не меня. Ты любила моё проклятие. Но оно закончилось.

— Закончилось? — она расхохоталась, и смех её был похож на скрежет стекла. — Глупец! Ты просто сбросил одну ношу, чтобы взвалить на себя другую! Эту девчонку! Эту смертную! Я покажу тебе, что такое настоящая сила!

С этими словами она бросилась на него. Она двигалась с нечеловеческой, размытой скоростью, превратившись в тёмный смерч. Её пальцы вытянулись, обратившись в чёрные когти, нацеленные ему в сердце.

Тьягу не отступил. Он сделал шаг ей навстречу и выставил перед собой руку с сапфиром. Голубой камень вспыхнул, как сверхновая звезда, и из него вырвался сноп чистого, лазурного света, который ударил в Катарину, как невидимый щит. Раздалось шипение, словно на раскалённый металл плеснули водой. Катарину отбросило назад.

— Свет… — прорычала она, глядя на дымящиеся кончики своих когтей. — Ты используешь свет любви против меня? Жалко!

Она снова атаковала, на этот раз с фланга, заходя со стороны, где стояла Лара. Тьягу молниеносно развернулся, прикрывая Лару своим телом. Он был больше не призраком, не бесплотным духом. Он был мужчиной из плоти и крови, защищающим свою женщину. Он встречал атаки Катарины волнами света от сапфира, но Лара видела, какую цену он за это платит. С каждой вспышкой света его лицо становилось бледнее, дыхание — тяжелее. Он только что исцелился, он потратил почти всю свою энергию на ритуал. Он был слаб.

Катарина это почувствовала. Она сменила тактику. Она перестала атаковать в лоб и начала кружить по галерее, как акула, выискивая слабое место.

— Ты думаешь, ты победил, де Алмейда? — шипела она. — Ты просто променял одну клетку на другую. Теперь ты смертен. Ты уязвим. Я могу убить тебя. Но я не буду. Я убью её. Медленно. На твоих глазах. И ты будешь смотреть, и твоё новое, тёплое, человеческое сердце будет разрываться от горя. И тогда ты сам приползёшь ко мне, умоляя забрать твою боль. Ты снова станешь моим.

Это были не просто слова. Это было заклинание. Лара почувствовала, как её сковывает ледяной ужас. И она увидела, как дрогнула рука Тьягу. Он боялся. Не за себя. За неё.

Именно в этот момент Лара поняла, что должна делать. Она смотрела на астролябию в своих руках. Артефакт времени. Артефакт знания. В библиотеке она использовала его хаотично, создав взрыв прошлого. А что, если… что, если направить этот взрыв на одного человека?

Она отступила в тень, за спину Тьягу, который из последних сил сдерживал атаки Катарины. Лара не знала ни даты, ни времени рождения Катарины. Но ей это было и не нужно. Она закрыла глаза и влила в холодный металл астролябии всю свою волю, всю свою ярость, всё своё отчаяние. Она не выставляла диски. Она думала. Она приказывала.

«Покажи ей! Покажи ей, кем она была, прежде чем стала этим!»

Астролябия отозвалась. Она не просто вспыхнула золотым светом. Она испустила тонкий, вибрирующий луч, похожий на лазерный. И этот луч ударил Катарине прямо в лоб.

Она закричала. Но это был не крик ярости. Это был крик боли и… растерянности. Её чёрные глаза на мгновение подёрнулись дымкой. Перед её внутренним взором, как в калейдоскопе, замелькали образы. Маленькая девочка, боящаяся темноты. Подросток, которого привели в тайный зал Ордена. Её страх, её сомнения. Её первое убийство во имя тьмы. И тот момент, когда она позволила сущности войти в неё, отдав свою душу в обмен на силу и вечную молодость. На долю секунды человеческая Катарина, похороненная под веками тьмы, проснулась и с ужасом посмотрела на то, во что она превратилась.

Тьма в ней взвыла от ярости, пытаясь подавить это восстание. Её тело начало содрогаться, идти волнами. Она потеряла контроль.

— Сейчас! — крикнула Лара.

Тьягу увидел свой шанс. Он мог бы ударить, уничтожить её, пока она была уязвима. Но он сделал другое. Он посмотрел на смеющееся лицо Леонор на фреске, на свет любви, который спас его самого. И он направил всю мощь сапфира не на уничтожение, а на изгнание.

Волна чистого, голубого света, пропитанного не ненавистью, а состраданием, окутала Катарину. Это был не удар, а объятие. Объятие света, которое выжигало тьму, но щадило сосуд.

Раздался оглушительный, нечеловеческий вопль, который, казалось, расколол само мироздание. Из тела Катарины исторглась бесформенная, клубящаяся тень. На мгновение она зависла в воздухе, а затем с шипением втянулась в пол, уходя вниз, в самые основы дома, туда, где в сейфе, в кабинете, её ждал её истинный дом — чёрный обсидиановый камень.

Катарина рухнула на пол, как сломанная кукла. Её глаза были закрыты. Когда Лара подбежала к ней, она увидела, что чернота ушла. Под дрожащими веками были обычные человеческие глаза — карие, испуганные, полные слёз. Она была просто женщиной. Сломленной, опустошённой, но женщиной.

Тьягу пошатнулся и опёрся на стену, тяжело дыша. Он был на пределе. Он посмотрел на Лару, и в его глазах было бесконечное облегчение.

— Всё, — выдохнул он. — Кончено.

Лара бросилась к нему, и он обнял её уже не как призрак, а как живой, тёплый, уставший мужчина. Они стояли посреди сияющей галереи, в тишине, которая наступила после бури.

Но тишина была неполной.

Откуда-то из глубины дома, со стороны кабинета, донёсся тихий, низкий гул. Он был едва слышен, но от него по коже бежали мурашки. Это был не стон дома. Это было мурлыканье. Довольное мурлыканье хищника, к которому только что вернулась часть его силы.