Эхо Синтры

Глава 7. Хранительница печали

Пережитое ночью у фрески оставило на душе Лары холодный, фантомный отпечаток. Это было похоже на эмоциональное похмелье. Весь следующий день она провела за рутинной работой, сознательно избегая центральной части галереи. Она занималась расчисткой менее значимых фрагментов, каталогизировала повреждения, делала замеры, но её мысли были далеко. Чужое горе, впитанное кожей, отзывалось в ней тихой, ноющей болью. Дом больше не был просто старым зданием с привидениями. Он был раненым существом, и фреска была его кровоточащей раной.

К вечеру чувство изоляции стало невыносимым. Ей снова нужно было увидеть живых людей, услышать обычные разговоры, выпить кофе в месте, где стены не плачут. Она снова отпросилась в город, на этот раз под предлогом, что ей нужны специальные архивные перчатки, которые она забыла заказать.

Синтра встретила её ласковым вечерним солнцем и гомоном туристов. Лара нашла небольшое кафе на одной из центральных площадей и заказала кофе и традиционное пирожное pastel de nata[3]. Сидя за столиком на улице, она наблюдала за людьми, пытаясь впитать в себя эту беззаботную, курортную атмосферу. Это почти получилось. Почти.

— Вы, должно быть, та самая реставраторша, что поселилась в Квинте-даш-Лагримаш.

Лара подняла голову. Перед её столиком стояла женщина лет тридцати, и от неё веяло такой жизненной силой, что она казалась неуместной на фоне общей меланхолии города. Длинные тёмные волосы были заплетены в небрежную косу, смуглая кожа светилась здоровьем, а в больших карих глазах плясали насмешливые искорки. Она была одета просто — в джинсы и яркую блузку, — но держалась с врождённой грацией и уверенностью хозяйки этого города.

— Я Катарина, — продолжила незнакомка, ослепительно улыбнувшись. Улыбка, однако, не коснулась её глаз. — Можно?

Не дожидаясь ответа, она опустилась на стул напротив.

— Простите мою бестактность. В нашем городке все друг друга знают. А приезд кого-то в поместье Алмейда — это целое событие.

Лара почувствовала внутреннее напряжение.

— Элара Вэнс, — представилась она. — Можно просто Лара.

— Лара, — медленно повторила Катарина, словно пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Иностранное. Мы с Тьягу выросли вместе. Наши поместья соседствуют. Я, можно сказать, единственный человек, которого он ещё терпит рядом с собой.

Последняя фраза была произнесена с лёгкой, почти небрежной гордостью, которая не оставляла сомнений в её смысле: «Я — своя, ты — чужая».

— Как вам работается? — продолжила Катарина, её взгляд стал внимательным, изучающим. — Дом не слишком давит на вас? У него тяжёлый характер.

— Работа интересная. Очень сложная, — уклончиво ответила Лара.

— О, я не сомневаюсь, — усмехнулась Катарина. — Это место… оно хранит слишком много печали. Не каждый может это выдержать. Особенно такие, как Тьягу. Он несёт на себе всю тяжесть этого наследия.

Она говорила о Тьягу с какой-то странной смесью жалости и собственничества, как говорят о больном, но гениальном родственнике, которого нужно оберегать от внешнего мира.

— За последние годы у него было много… гостей, — Катарина сделала многозначительную паузу, размешивая сахар в своей чашке. — Художники, историки, даже один поэт. Они все приезжали с горящими глазами. Думали, что смогут разгадать тайну поместья. Спасти его. Или спасти Тьягу.

Она подняла на Лару свой острый взгляд.

— И знаете, что потом? Они все уезжали. С разбитым сердцем или расшатанными нервами. Потому что этому дому не нужно спасение. Ему нужен покой. И Тьягу тоже. Он не создан для этого мира, для… чужаков.

Слово «чужаки» прозвучало как пощёчина. Теперь всё стало на свои места. Это была не дружеская беседа. Это было предупреждение. Вежливое, облечённое в форму заботы, но от этого не менее жёсткое.

— Понимаете, — Катарина наклонилась к ней, её голос стал тише, почти доверительным, — он может показаться сильным, но на самом деле он очень хрупкий. Как старинный фарфор. Ему нужна тишина и люди, которые знают его историю. Которые принадлежат этой земле. Любой громкий звук, любое неосторожное прикосновение извне может разбить его на тысячу осколков. Надеюсь, вы будете осторожны.

Она встала так же внезапно, как и села.

— Было приятно познакомиться, Лара, — она снова улыбнулась своей ослепительной, но холодной улыбкой. — Если что-то понадобится в городе, обращайтесь. Я здесь своя.

И она ушла, оставив за собой тонкий шлейф дорогих духов и ощущение холодной ярости. Лара смотрела ей вслед, и вкус кофе во рту вдруг стал горьким.

Катарина была не просто ревнивой подругой детства. Она была хранительницей. Хранительницей печали Тьягу, его тюрьмы. Она была частью той системы, которая веками держала его в заточении, убеждая его самого и всех вокруг, что так и должно быть. Она оберегала не его, а статус-кво.

Лара медленно шла обратно к поместью, и вечерний туман, сползавший с гор, больше не казался ей сказочным. Он был похож на стены тюремной камеры. Теперь она поняла, что её враг — не только древнее проклятие и шёпот стен. Её врагом была и эта красивая, уверенная в себе женщина, которая считала Тьягу своей собственностью.

Когда она подошла к воротам, она увидела его. Тьягу стоял в саду у старого, замшелого фонтана и смотрел на увядающие розы. Он был так неподвижен, что в сгущающихся сумерках его можно было принять за одну из статуй. И в его фигуре было столько одиночества, что у Лары болезненно сжалось сердце.

«Он хрупкий», — прозвучали в её голове слова Катарины.

Лара посмотрела на него, на его идеальный, холодный профиль, и подумала, что Катарина ошибается. Он не был хрупким. Он был закован в лёд. И она, Элара Вэнс, чужачка из другого мира, только что решила, что растопит этот лёд. Или погибнет, пытаясь.