Эхо Синтры

Глава 9. Когда дом кричит

Ледяное «Не смейте!» отпечаталось в её сознании, как клеймо. Лара вернулась в свою комнату, и её рука, коснувшаяся Тьягу, всё ещё горела неестественным холодом. Она снова и снова прокручивала в голове этот момент. Его реакция была не просто гневом. Это был панический ужас, инстинктивное отторжение, словно от прикосновения к раскалённому металлу. Она нарушила не просто его личное пространство. Она коснулась его проклятия. И этот холод, который она ощутила, был не температурой его кожи. Это была температура его одиночества.

Она не видела Тьягу весь следующий день. Он исчез. Дом погрузился в ещё более глубокое, гнетущее молчание. Даже беззвучная Элвира, казалось, стала ещё более незаметной. Лара пыталась работать в галерее, но не могла сосредоточиться. Каждое прикосновение к холодной стене теперь отдавалось фантомным воспоминанием о ледяной коже Тьягу. Она чувствовала себя нарушительницей, осквернившей что-то древнее и хрупкое.

К вечеру атмосфера в поместье начала меняться. Воздух стал тяжёлым, неподвижным. Свет, проникавший в окна, приобрёл больной, желтоватый оттенок. С Атлантики надвигалась гроза. Это не был обычный летний ливень. Это был медленный, неотвратимый шторм, который, казалось, собирал всю печаль и тоску этого побережья, чтобы обрушить её на Квинту-даш-Лагримаш.

Первые порывы ветра ударили по стенам, и дом застонал, как живое существо. Старые оконные рамы задребезжали. В длинных коридорах завыли сквозняки, которые теперь не казались Ларе безобидными. Они звучали как плач десятков неупокоенных душ.

Когда стемнело, начался дождь. Он не стучал по крыше — он хлестал, он бичевал её с яростью, словно пытаясь пробиться внутрь. Лара сидела в своей комнате, пытаясь читать, но строчки плясали перед глазами. С каждым ударом грома где-то в доме раздавались ответные звуки: хлопали двери, со стен с тихим стуком падали картины, в камине завывал ветер.

Внезапно в комнате погас свет.

Лара вскрикнула от неожиданности. Она осталась в полной, абсолютной темноте, нарушаемой лишь вспышками молний, которые на долю секунды вырывали из мрака искажённые силуэты мебели. Её сердце бешено колотилось. Она нащупала телефон, включила фонарик. Тонкий луч выхватил из темноты угол комнаты. Всё было на месте. Но ощущение чужого присутствия было почти невыносимым.

И тогда она услышала это.

Из галереи, которая находилась в том же крыле, донёсся звук. Это был не шёпот и не плач. Это был крик. Протяжный, полный нечеловеческой муки женский крик, который, казалось, исходил от самих стен. Он пронзил шум бури, заставив кровь застыть в жилах. Лара зажала уши, но крик звучал не снаружи. Он звучал прямо у неё в голове.

Она в ужасе вскочила, её луч фонарика метался по комнате. Дверь её спальни, которую она заперла на ключ, с оглушительным треском распахнулась настежь, ударившись о стену. Лара закричала, отступая к окну.

В дверном проёме никого не было. Но из тёмного коридора на неё хлынула волна ледяного отчаяния, та самая эмоция, которую она почувствовала у фрески, но усиленная в сотни раз. Её парализовало от ужаса. Она не могла пошевелиться, не могла дышать.

В следующую вспышку молнии она увидела его. Тьягу стоял посреди коридора. Он был бледен как полотно, его волосы растрепались. Он тяжело дышал, прижимая руку к груди, словно ему было больно. Он смотрел не на Лару. Он смотрел куда-то за её спину, в угол комнаты, и в его глазах был суеверный ужас.

— Уходи! — прохрипел он, но слова были обращены не к ней. — Оставь её!

Лара медленно обернулась. Луч её фонарика выхватил из темноты старинное зеркало в тяжёлой раме, висевшее на стене. И на долю секунды, пока не погасла молния, она увидела в нём отражение. Это было не её отражение. Из глубины зеркала на неё смотрела женщина в тёмном старинном платье с лицом, искажённым от горя. Её глаза были полны слёз.

Лара снова закричала, на этот раз от чистого, животного ужаса. Она споткнулась и упала на пол, выронив телефон. Комната погрузилась во тьму.

Она услышала быстрые, но всё ещё бесшумные шаги. Через мгновение Тьягу был рядом с ней. Он опустился на колени, и его руки коснулись её плеч. Они были холодными, но это был холод живого человека, а не могильный холод стены.

— Тише… тише, всё хорошо. Я здесь, — его голос дрожал, но в нём была сила.

Он помог ей подняться и довёл до кресла у остывшего камина. Он не отпускал её, словно боясь, что тень из зеркала может её утащить.

— Что… что это было? — прошептала Лара, её зубы выбивали дробь.

— Это дом, — тихо ответил Тьягу. Он подошёл к камину и, чиркнув спичкой, зажёг заранее уложенные дрова. Огонь занялся, бросая на стены тёплые, живые отсветы. — Он не любит грозу. Сильные эмоции извне… они пробуждают его собственную боль. Он кричит.

Он сел на пол у её ног, не решаясь сесть в кресло рядом. Он смотрел на огонь, и его лицо в свете пламени выглядело измученным и бесконечно усталым.

— Вы не сошли с ума, — сказал он, словно прочитав её самый главный страх. — То, что вы видели… это не призрак. Это эхо. Эмоциональное эхо, застрявшее здесь на века. Она не причинит вреда. Но она может свести с ума своим горем.

Впервые он говорил с ней не как хозяин поместья, а как товарищ по несчастью. Как человек, который живёт в этом кошмаре каждый день.

— Простите меня, — вдруг сказал он, не глядя на неё. — За то, что было в библиотеке. Я не хотел… Я не могу контролировать… это. Холод.

— Я понимаю, — прошептала Лара. И она действительно понимала.

Они сидели в тишине, слушая, как за окном бушует шторм, а в камине потрескивает огонь. Буря снаружи и буря внутри дома постепенно стихали, убаюканные живым теплом пламени. Впервые с момента приезда Лара почувствовала себя в безопасности. Здесь, в одной комнате с этим таинственным, проклятым человеком, который сам был частью этого кошмара, она была в безопасности.