Эхо Синтры

Глава 17. Сумеречный свет

Боль была ослепительной, как вспышка молнии. Она пронзила её сознание, а потом мир погас. Лара падала в густую, вязкую темноту, в которой не было ни звуков, ни времени. Но падение было недолгим. Что-то остановило его.

Она не ударилась о каменный пол галереи. Вместо жёсткого, ломающего кости удара, она почувствовала, что её окутывает что-то холодное, но не твёрдое. Это было похоже на погружение в ледяную воду, которая, однако, держала её на плаву, не давая утонуть. Тьма перед глазами начала рассеиваться, сменяясь серым, клубящимся туманом. Боль в голове отступила, превратившись в глухой, пульсирующий гул.

Лара медленно открыла глаза.

Она лежала на полу. Но не на каменном. Под ней было что-то мягкое и упругое, как толстый слой мха. Она подняла голову. Её держали. Две сильные руки обнимали её за плечи, не давая упасть. Руки Тьягу.

Она была у него на руках. Он сидел на полу посреди галереи, прижимая её к себе, и его лицо, склонившееся над ней, было искажено такой мукой, словно это он, а не она, только что упал с огромной высоты.

— Лара… — прошептал он, и его голос дрожал. — Элара, ты меня слышишь?

Она попыталась кивнуть, но голова была тяжёлой, как чугун. Она осмотрелась. Вокруг них не было ничего. Ни лесов, ни стен, ни фресок. Только клубящийся серый туман, в котором угадывались призрачные силуэты деревьев и руин, похожих на те, что она видела в парке поместья. Воздух был холодным и пах озоном и влажной землёй.

— Где мы? — прохрипела она.

— В безопасности, — коротко ответил он.

Его глаза… они были другими. Они больше не были прозрачными и пустыми. Они светились изнутри мягким, серебристым светом, как два маленьких фонаря в тумане. И его кожа… она тоже светилась. Едва заметное, жемчужное сияние исходило от его рук, от его лица, пробиваясь сквозь ткань его рубашки.

Он был не просто человеком. Он был светом. Сумеречным, печальным, но светом.

Лара смотрела на него, и страха не было. Было только бесконечное, оглушающее изумление.

— Luz Sombria… — прошептала она, вспомнив слова старушки из лавки. Сумеречный Свет.

Тьягу закрыл глаза. Это было признание.

— Что… что произошло? — спросила Лара, пытаясь сесть.

— Ты упала, — сказал он, не давая ей подняться. — Дом… он сделал это. Он выбил опору из-под лесов. Я не успевал… не успевал добежать.

Лара посмотрела на него, и в её сознании начали складываться кусочки мозаики. Его бесшумные движения. Его неестественный холод. Его способность появляться из ниоткуда.

— Ты не просто связан с домом, — медленно произнесла она. — Ты и есть этот дом. Вернее, его часть.

Он открыл глаза. Серебристое свечение в них стало ярче.

— Проклятие сделало меня не просто бессмертным затворником. Оно слило меня с этим местом. С его камнями, с его тенями, с его болью. Я могу быть в любой его части одновременно. Могу перемещаться по нему, как мысль. И я могу… немного менять его. Создавать вот это.

Он обвёл взглядом туманное пространство вокруг них.

— Это не реальность. Это изнанка дома. Сумеречье. Место между мирами, сотканное из его воспоминаний и моей энергии. Я перенёс нас сюда за мгновение до того, как ты ударилась о пол. Здесь ты в безопасности. Дом не может причинить тебе вред.

Теперь она поняла, почему он не хотел, чтобы она прикасалась к фреске. Её боль могла поглотить не только её, но и его, потому что их энергетические поля были связаны через этот дом. Его просьба была не просто заботой. Это был вопрос его собственного выживания.

— Ты спас меня, — прошептала она.

— Я должен был, — ответил он, и в его голосе прозвучала горечь. — Это моя вина. Я видел, что он затевает. Я должен был вмешаться раньше. Но я… я ждал. Ждал, что ты испугаешься и сдашься. Я был эгоистичным трусом.

Лара протянула руку и, преодолевая остатки слабости, коснулась его щеки. Его кожа под её пальцами была холодной, но теперь этот холод не отталкивал. Он был знакомым, родным. И он не обжигал. Он был просто… другим. Он не отстранился. Он замер, а потом медленно наклонился и прижался своей щекой к её ладони, как уставший путник, нашедший источник прохладной воды в пустыне. Серебристый свет, исходящий от него, стал теплее, окутывая их обоих мягким коконом.

В этот момент, посреди этого призрачного, нереального мира, сотканного из тумана и печали, они были не просто хозяином и гостьей. Они были двумя одиночествами, которые наконец нашли друг друга. Двумя половинками одной тайны. Он был светом, запертым во тьме. Она была человеком, который пришёл, чтобы выпустить этот свет на волю.

— Мне не больно, — сказала Лара, и это была правда. Тупая боль в голове утихла. — Как?

— Эхо… оно не только причиняет боль. Оно может и лечить, — Тьягу поднял голову, не отрывая её руки от своей щеки. — Горе Леонор настолько велико, что оно искажает реальность. Но под ним, как под слоем краски на фреске, есть и другое эхо. Эхо её любви к Вашку. Той, что была до трагедии. Я смог на мгновение дотянуться до него. И направить на тебя.

Он был не просто хранителем. Он был дирижёром этого симфонического оркестра из призрачных эмоций. Он мог управлять ими, хоть и с огромным трудом.

Лара смотрела в его светящиеся глаза и понимала, что только что увидела его истинную сущность. Не проклятого монстра. А ангела с подрезанными крыльями, прикованного к руинам своей любви.

— Нам нужно вернуться, — тихо сказал он. — Я не могу долго поддерживать это место. Оно вытягивает из меня силы.

— Я не боюсь, — ответила она. — Больше не боюсь. Ни дома, ни его теней.

Тьягу посмотрел на неё, и в его глазах, помимо серебристого света, она увидела бесконечную нежность.

— Я знаю, — прошептал он. — И именно поэтому теперь я боюсь за тебя вдвое больше.

Глава 18. Безумие на двоих.

Серый туман рассеялся не сразу. Он истаял, как дым, возвращая в мир запахи и звуки. Первое, что почувствовала Лара — холод каменного пола под спиной. Второе — запах озона и вековой пыли. Третье — тяжёлую, звенящую тишину, пришедшую на смену грохоту её падения.

Она всё ещё была в объятиях Тьягу, но магия исчезла. Серебристое сияние, окутывавшее его, угасло, оставив после себя лишь смертельную бледность. Он выглядел измождённым, словно отдал ей часть своей собственной жизненной силы. Он осторожно помог ей сесть, его руки слегка дрожали.

— Ты в порядке? — его голос был хриплым. Он внимательно осматривал её, и в его глазах больше не было ни капли отстранённости. Только тревога и глубокое, застарелое чувство вины.

— Да, — ответила Лара, и сама удивилась, насколько твёрдо это прозвучало. Она потрогала затылок. Ни шишки, ни царапины. Словно падения и не было. — Кажется, да.

Её взгляд упал на обломки лесов, разбросанные по полу. Толстая деревянная балка, служившая опорой, была переломлена пополам, словно гигантская невидимая рука сломала её, как спичку. Угроза была реальной. И смертельной.

— Я сейчас же вызову врача, — сказал Тьягу, пытаясь подняться.

— Не нужно, — Лара удержала его за руку. Его кожа всё ещё была холодной, но теперь этот холод казался ей единственной настоящей вещью в этом мире. — Я в полном порядке. Ты… ты исцелил меня.

Он замер, не отнимая руки. Он смотрел на неё, и в его взгляде была смесь изумления и ужаса.

— Это не исцеление, — глухо сказал он. — Это краткосрочная анестезия, украденная у прошлого. Эффект пройдёт. Боль может вернуться.

— Пусть, — упрямо ответила она. — Главное, что я увидела. Теперь я понимаю.

Она смотрела на него не со страхом, а с восхищением. Она видела его силу, его истинную природу. И это было не уродливое проклятие, а трагическая, невероятная красота.

— Ты — Сумеречный Свет, — повторила она, и теперь это звучало не как вопрос, а как констатация чуда.

При этих словах лицо Тьягу исказилось. Он резко отнял руку, словно обжёгшись.

— Уезжайте, Элара, — сказал он жёстко, и ледяная маска начала возвращаться на его лицо. — Немедленно. Собирайте свои вещи. Я вызову вам такси.

Лара опешила. После всего, что было между ними в призрачном тумане, после этого откровения, он снова гнал её.

— Что? Я не понимаю….

— А что тут понимать?! — он вскочил на ноги, его голос зазвенел от отчаяния. — Вы не видите, что произошло? Дом пытался вас убить! Он сделал это намеренно! И он сделает это снова!

Он начал ходить по галерее взад-вперёд, как зверь в клетке. Его обычная бесшумная походка сменилась нервными, быстрыми шагами.

— Я думал, что если буду держать вас на расстоянии, если буду холоден, он вас не заметит. Не воспримет как угрозу. Я ошибся! Чем больше вы здесь, чем глубже копаете, тем сильнее он реагирует. А теперь… — он остановился и посмотрел на неё горящими глазами, — теперь, когда он знает, что вы мне небезразличны, он нашёл моё самое уязвимое место. Он будет бить по вам, чтобы причинить боль мне.

Вот оно. Признание. Завёрнутое в страх и отчаяние, но от этого ещё более ценное. «Вы мне небезразличны».

— Я не уеду, Тьягу, — спокойно сказала она, поднимаясь на ноги. Она чувствовала себя удивительно сильной.

— Вы не понимаете! — он почти кричал. — Вы для него — идеальная мишень! Вы живая, вы полны света, надежды. Вы — полная противоположность той вековой скорби, что пропитала эти стены. Чем ярче свет, тем гуще тени, которые он отбрасывает! Ваше присутствие здесь подобно огню в пороховом складе!

Лара подошла к нему и заставила его посмотреть ей в глаза.

— А что будет, если я уеду? — спросила она тихо. — Что? Ты останешься здесь один. Дом успокоится на время. А потом появится кто-то ещё. Новый реставратор, новый историк, новый любопытный гость. И всё повторится. Это замкнутый круг. И единственный способ его разорвать — не убегать, а остаться и сражаться.

— Здесь не с чем сражаться! — с горечью воскликнул он. — Можно сражаться с врагом. А как сражаться с горем? С эхом?

— Узнать его причину, — твёрдо ответила она. — Дочитать дневник. Понять, что за камень привёз Вашку. Узнать, что произошло в том плавании. Найти источник проклятия и уничтожить его. Это как реставрация, Тьягу. Чтобы вылечить, нужно сначала поставить правильный диагноз.

Он смотрел на неё, и в его взгляде боролись два века безнадёжности и одна крошечная, только что зародившаяся искра надежды, которую зажгла она.

— Я не позволю вам рисковать своей жизнью, — упрямо повторил он, но уже не так уверенно.

— Это больше не твой выбор. Это мой, — ответила она. — Я остаюсь. Не для того, чтобы спасти тебя, как те другие, о которых ты говорил. А потому, что я уже часть этой истории. Этот дом напал на меня. Он объявил мне войну. И я принимаю вызов.

Он долго молчал, глядя на неё так, словно видел впервые.

— Вы самое безрассудное существо, которое я встречал за последние двести лет, — наконец произнёс он очень тихо.

— Поздравляю, — усмехнулась она. — Значит, у вас впереди много интересного.

Его губы дрогнули в подобии улыбки. Он был сломлен. И не потому что проиграл спор. А потому что понял, что впервые за много веков он больше не один в своей войне.

— Хорошо, — выдохнул он, и это слово прозвучало как капитуляция и как начало одновременно. — Хорошо. Но с этого момента — никаких «я сама». Никакой самодеятельности. Вы делаете только то, что я говорю. И ни на шаг не отходите от меня, когда мы в этом доме. Договорились?

— Договорились, — кивнула она.

Он подошёл к ней и, прежде чем она успела что-то понять, осторожно взял её на руки, как нечто бесконечно хрупкое и ценное.

— Эй, я могу идти сама! — запротестовала она.

— Я знаю, — коротко ответил он, направляясь к выходу из галереи. — Но сегодня вы уже достаточно находились.