Эхо Синтры

Глава 33. Симфония дисгармонии

Он отпустил её не сразу. Его объятия, отчаянные и собственнические, были безмолвным признанием того, как сильно он боялся её потерять. Когда он наконец отступил на шаг, его лицо снова стало непроницаемым, но Лара научилась читать за этой маской. Тревога в его глазах никуда не делась.

— Ты уверена, что за тобой не было хвоста? — спросил он, и его голос был жёстким от сдерживаемых эмоций.

— Уверена, — твёрдо ответила она. — Я сделала всё, как ты сказал.

Они вошли в дом. Тишина и полумрак поместья, которые ещё вчера казались ей гнетущими, теперь ощущались как спасительная гавань. Здесь, в его мире, она была в безопасности. По крайней мере, от внешних врагов. Внутренний враг — сам дом — молчал, затаившись после недавней битвы.

В кабинете Тьягу первым делом подошёл к сейфу и проверил, на месте ли камень. Убедившись, что всё в порядке, он повернулся к Ларе.

— Показывай, — сказал он.

Лара достала свой телефон и открыла фотографии нотной рукописи. Изображения были чёткими. Они сели рядом у камина, и Лара передала ему телефон. Тьягу начал внимательно изучать ноты, его длинные пальцы скользили по экрану.

— Я плохо разбираюсь в музыке, — призналась Лара. — Для меня это просто набор значков.

— Моя мать настаивала на уроках музыки, — глухо сказал он. — Она говорила, что это единственный язык, который иногда может понять даже Бог. Я не очень хороший ученик, но основы помню.

Он несколько минут молча изучал рукопись, его губы беззвучно шевелились, словно он пытался пропеть мелодию про себя.

— Это… странно, — наконец сказал он. — Это гимн, но в нём нет благоговения. Он полон… тоски. Очень красивая, но очень печальная мелодия. И в ней есть повторяющийся мотив, который кажется неправильным. Дисгармоничным. Словно автор намеренно вставил в неё ноту, которая режет слух.

Лара придвинулась ближе, глядя на экран.

— Это может быть ключ? — предположила она. — Как царапина на астролябии?

— Возможно, — он увеличил изображение. — «Мелодия, рождённая в сердце горы». Это не просто мелодия. Это код.

В этот момент в их общем уединении появился третий. Беззвучная, как всегда, в дверях кабинета материализовалась Элвира. Она держала в руках поднос с чаем и сэндвичами. Ни она, ни Тьягу не сказали ни слова. Она просто поставила поднос на низкий столик, поклонилась и так же бесшумно исчезла. Но Лара поймала её взгляд. В тёмных, непроницаемых глазах старой экономки на долю секунды мелькнуло что-то похожее на… одобрение? Словно она, молчаливая хранительница этого дома, наконец приняла её.

— Нам нужно её услышать, — сказала Лара, когда они остались одни. — Мы не можем просто приложить телефон к стене.

— В музыкальной гостиной есть старый клавесин, — сказал Тьягу. — Он расстроен, но для того, чтобы понять мелодию, его хватит.

Музыкальная гостиная, в которой Лара ещё не была, оказалась светлой и просторной комнатой с высокими окнами, выходившими в сад. В центре, покрытый слоем пыли, стоял изящный клавесин с рассохшейся крышкой. Тьягу сел за него и осторожно, одним пальцем, коснулся клавиши. Раздался тихий, дребезжащий, но чистый звук.

Тьягу поставил перед собой телефон с изображением нот и начал играть. Он играл медленно, неуверенно, часто ошибаясь и возвращаясь. Но по мере того, как его пальцы вспоминали давно забытые навыки, из-под них начала рождаться мелодия.

И Тьягу был прав. Она была невероятно красивой и душераздирающе печальной. Это была музыка осени, музыка увядания, музыка прощания. Она идеально подходила этому дому, его атмосфере вечной скорби.

— Вот, — сказал Тьягу, остановившись. — Вот этот кусок. Слышишь?

Он снова проиграл несколько тактов. И Лара услышала. Среди плавных, гармоничных переливов вдруг прозвучал резкий, диссонирующий аккорд. Он был как крик боли посреди колыбельной.

— Он повторяется несколько раз, — сказал Тьягу. — И каждый раз на одной и той же ноте.

— Нота «си-бемоль», — сказала Лара, вспоминая свои школьные уроки музыки. Она подошла и посмотрела на рукопись. — И посмотри, здесь, рядом с этой нотой, авторский знак. Не похожий на остальные.

Тьягу увеличил изображение. Рядом с диссонирующей нотой стоял крошечный символ, похожий на ключ или на стилизованную букву.

— Я знаю этот знак, — прошептал Тьягу. — Я видел его в старых документах. Это клеймо. Клеймо мастера, который делал мебель для этого дома в конце XVIII века. Мастера по имени Антониу Нуньеш.

Лара замерла.

— Мастер, который делал мебель… в покоях Инес?

— Вероятно.

Они бросились туда, в комнату, застывшую во времени. На этот раз они не искали вслепую. Они знали, что ищут. Они начали методично осматривать каждый предмет мебели, сделанный, судя по стилю, в одну эпоху. Письменное бюро. Туалетный столик. Шкаф.

Лара нашла его на задней стенке одного из ящиков туалетного столика. Маленькое выжженное клеймо — тот самый символ, что стоял в нотной рукописи. И рядом с ним, нацарапанная иглой, была ещё одна крошечная деталь — изображение капли.

— Слеза, — выдохнула Лара.

Они переглянулись. Загадки были связаны. Второй ключ указывал на место, где искать третий.

— «Слеза, что стала светом», — медленно произнёс Тьягу. — Сапфир. Он где-то здесь. В этом столике.

Но у них не было времени радоваться. В тот самый момент, когда они осознали это, дом снова нанёс удар. Но на этот раз он был другим.

Комнату не трясло. С потолка не сыпалась штукатурка. Вместо этого в воздухе разлился густой, приторно-сладкий запах. Запах увядающих роз. Тот самый запах, который Лара чувствовала рядом с Тьягу. Но сейчас он был в сотни раз сильнее, он заполнял лёгкие, от него кружилась голова.

А потом она услышала музыку. Тихую, едва слышную мелодию клавесина, доносившуюся из музыкальной гостиной. Но это была не та печальная мелодия, которую играл Тьягу. Эта была лёгкая, почти танцевальная, дразнящая.

— Что это? — прошептала Лара.

Тьягу стоял бледный как смерть, прислушиваясь.

— Этого не может быть… — пробормотал он. — Это… это мелодия из шкатулки моей матери. Она играла её, когда я был ребёнком.