Эхо Синтры

Глава 34. Слеза, что стала светом

Запах был удушающим, почти физически ощутимым. Он проникал в лёгкие, в сознание, вызывая тошноту и головокружение. Музыка, тонкая и пронзительная, лилась, казалось, из самих стен, из воздуха, из теней. Для Лары это был просто запах и просто мелодия. Но для Тьягу это был яд.

Он замер, как подкошенный. Его лицо, только что полное решимости, превратилось в маску муки. Он смотрел в пустоту, но видел не старую мебель в покоях Инес. Он видел другую комнату. Свою детскую. И свою мать, склонившуюся над его кроватью, с её тёплой улыбкой и запахом роз, который всегда окружал её. Музыкальная шкатулка на её столике играла эту самую мелодию. Каждый вечер. Перед сном.

Это был призрак самого счастливого и самого болезненного времени в его бесконечной жизни. Времени, когда он ещё был просто мальчиком, а не хранителем проклятия. Времени, которое оборвалось, когда его мать, не выдержав ледяного одиночества этого дома и вечной печали своего мужа, ушла из жизни.

Дом не просто атаковал. Он пытал его. Он взял самое светлое, что ещё оставалось в его душе, и превратил это в оружие против него самого.

— Тьягу! — Лара схватила его за руку. Его кожа была ледяной, холоднее, чем когда-либо. Он не реагировал. Он был там, в прошлом, запертый в своём самом страшном воспоминании. — Тьягу, слушай меня! Он играет с тобой! Он использует твои воспоминания против тебя!

Её голос, казалось, доносился до него сквозь толщу воды. Он медленно повернул к ней голову. Его глаза были полны слёз.

— Она… пахла розами, — прошептал он, и это простое признание было страшнее любого крика.

Гнев, чистый и яростный, вытеснил страх из души Лары. Она больше не боялась этого дома. Она его ненавидела. Ненавидела за эту жестокость, за эту изощрённую пытку.

— Нет! — крикнула она, обращаясь к стенам, к теням, к самой сути этого проклятого места. — Ты его не получишь!

Она развернула Тьягу лицом к себе, заставила его посмотреть ей в глаза.

— Она бы не хотела этого! — сказала она жёстко, встряхнув его за плечи. — Она бы не хотела, чтобы ты сдавался! Она бы хотела, чтобы ты боролся! Так борись, чёрт возьми! Ради неё!

Её слова, её ярость, пробились сквозь пелену его горя. Он вздрогнул, словно очнувшись ото сна. В его глазах мука сменилась гневом. Гневом на дом. На себя. На своё проклятие.

— Ты права, — прорычал он. И эта ярость придала ему сил.

Он отвернулся от неё и устремил свой взгляд на туалетный столик, из которого, казалось, исходил приторный запах.

— Он не хочет, чтобы мы его нашли, — сказал он, и его голос снова стал твёрдым. — Значит, мы совсем рядом.

Они снова превратились в команду. Ярость стала их топливом. Они игнорировали музыку, которая теперь звучала громче, навязчивее. Они не обращали внимания на запах, от которого слезились глаза. Они работали.

Лара снова и снова осматривала столик, прощупывая каждый сантиметр резного дерева. Клеймо мастера. Капля. Ключ должен быть здесь. Она проводила пальцами по поверхности, искала щели, кнопки, неровности. Ничего.

— Может, не снаружи, а внутри? — предположила она.

Она снова открыла все ящички. И в том самом, где она нашла клеймо, её взгляд зацепился за деталь, которую она пропустила раньше. Бархатная обивка на дне. В одном месте она была чуть-чуть светлее, словно её часто касались. Лара нажала на это место. И почувствовала, как под пальцами что-то поддалось. Она нажала сильнее.

Раздался тихий щелчок. Часть дна ящика сдвинулась в сторону, открыв второе, потайное дно.

Там, на подушечке из иссиня-чёрного шёлка, лежал он. Камень. Огромный, безупречной чистоты сапфир, огранённый в форме идеальной слезы. Он не просто лежал. Он светился. Из его глубины исходил мягкий, пульсирующий голубой свет, который был полной противоположностью мертвенному серебристому сиянию проклятия. Он был как пойманный кусочек летнего неба.

В тот самый момент, когда Лара коснулась его, произошло две вещи.

Первое: музыка оборвалась на полуноте. Запах увядших роз мгновенно исчез. Дом замолчал. Абсолютно. Словно получив удар, он отступил, поджав хвост.

Второе: камень оказался тёплым. Не горячим, а приятно, бархатно тёплым, как кожа живого человека. Он, казалось, пульсировал в её руке, наполняя её силой и спокойствием.

— Слеза, что стала светом, — прошептала Лара, заворожённо глядя на сияющий камень.

Она протянула его Тьягу. Он колебался лишь мгновение. А потом взял его.

Как только сапфир коснулся его кожи, по его телу прошла видимая дрожь. Серебристое, болезненное свечение его проклятия, которое всегда мерцало под кожей, на мгновение вспыхнуло ярче, а потом… начало угасать, отступать, словно тьма перед рассветом. Его бледное лицо порозовело. Холод, который всегда окружал его, отступил. Он стал просто человеком.

Он смотрел на сапфир в своей руке, и его губы дрожали.

— Это он, — выдохнул он. — Кусочек неба, который Вашку обещал Инес. Он так и не смог ей его отдать. Но она знала, что он здесь. И она оставила его для нас.

Он поднял на Лару взгляд, и в его глазах больше не было ни боли, ни отчаяния. Только бесконечная, ошеломлённая нежность и благодарность.

У них было всё. Астролябия, которая открывала путь к прошлому. Мелодия, которая могла изгнать тьму. И сапфир — концентрированная энергия чистой, нетронутой любви, способная исцелять.

Они стояли посреди комнаты, застывшей во времени, держа в руках своё оружие. Три ключа. Три ноты в симфонии освобождения.

— Теперь у нас есть всё, что нужно, — тихо сказала Лара.

— Да, — ответил Тьягу, и его голос впервые за всё это время звучал сильно и уверенно. — Время закончить эту войну.