Эхо Синтры

Глава 4. Под слоем скорби

Решение, принятое на пике эмоций, утром всегда подвергается проверке холодным светом разума. Но, проснувшись на следующее утро, Лара не почувствовала сомнений. Вместо них была холодная, звенящая решимость, похожая на натянутую струну. Она больше не была испуганной гостьей. Она была исследователем на вражеской территории, и фреска на стене галереи была её полем битвы.

После такого же одинокого завтрака в пустой столовой она собрала своё оборудование. Она действовала методично и сосредоточенно, словно готовясь к сложной операции. Помимо стандартного набора реставратора — скальпелей, кистей и баночек с растворителями — она упаковала в специальный кофр портативную инфракрасную камеру. Это был её козырь. Современная технология против древнего проклятия. ИК-рефлектография позволяла заглянуть под верхние слои краски, не прикасаясь к ним, и обнаружить первоначальный эскиз или скрытое изображение. Это был идеальный, безмолвный шпион.

Вернувшись в галерею, она ощутила ту же давящую тишину. Зеленоватый полумрак, льющийся из окон, казалось, сгустился за ночь. Лара установила раздвижные леса, настроила лампы дневного света, создав островок цивилизации в этом царстве теней. Первые несколько часов она посвятила рутине, чтобы создать видимость полного послушания. Она аккуратно очищала от пыли нетронутые участки фрески, брала микропробы верхнего красочного слоя для химического анализа, заносила данные в ноутбук. Она работала, но всё это время она ждала. Ждала, когда появится Тьягу.

Он не появился.

К полудню Лара поняла, что он, возможно, и не придёт, предоставив ей полную свободу действий. Или, что более вероятно, он был уверен, что она не посмеет его ослушаться. Эта мысль придала ей смелости.

Она выключила яркие лампы, снова погрузив галерею в полумрак. Так было безопаснее — никто не увидит с аллеи её странных манипуляций. Она установила ИК-камеру на штатив, направила объектив на центральную фигуру — скорбящую женщину в тёмном платье — и подключила её к ноутбуку. На экране появилось монохромное, призрачное изображение фрески. Лара надела наушники, чтобы лучше слышать тихие щелчки программы, анализирующей спектр.

Она медленно повела мышкой, увеличивая контрастность. Изображение на экране дрогнуло, и под тёмно-коричневым пигментом верхнего слоя начали проступать другие, более бледные линии. Это было похоже на проявление старой фотографии. Призрачные контуры, не совпадающие с видимым рисунком.

Сердце заколотилось. Она была права.

Лицо женщины на скрытом изображении не было искажено скорбью. Голова была слегка запрокинута, а на губах играла тень улыбки. Её платье не было строгим и тёмным — под ним угадывался сложный узор, возможно, вышивка или парча. И самое главное — её рука. На верхней фреске она была безвольно опущена вдоль тела. На скрытой — она была протянута в сторону, словно держала кого-то за руку или опиралась на чьё-то плечо.

— Что же ты прячешь? — прошептала Лара, обращаясь к стене.

Внезапный холод на её шее заставил её вздрогнуть и обернуться.

Тьягу стоял в дверях галереи. Бесшумно, как всегда. Лара не слышала ни шагов, ни скрипа двери. Он просто материализовался из воздуха. Сколько он там стоял? Видел ли он изображение на экране? Она судорожно дёрнула мышку, сворачивая окно программы и открывая папку с обычными фотографиями фрески.

— Как продвигается работа, мисс Вэнс? — его голос был обманчиво спокоен.

— Я… я провожу предварительный спектральный анализ, — быстро нашлась она, радуясь, что заранее продумала легенду. — Чтобы точно подобрать состав пигментов для реставрации. Нужно убедиться, что новые материалы не вступят в реакцию со старыми. Стандартная процедура.

Он медленно вошёл в галерею. Его ледяные глаза скользнули по её лицу, по экрану ноутбука, по камере на штативе. Он всё видел. Он всё понимал. Но его лицо оставалось непроницаемой маской.

— Вы очень увлечены своей работой, — сказал он, и это не было похоже на комплимент. Скорее, на констатацию опасного диагноза.

Он подошёл к лесам и остановился так близко, что Лара почувствовала холод, исходящий от его тела. И снова этот странный, тонкий аромат озона и увядающих роз. Она замерла, боясь пошевелиться.

Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к фреске, к лицу скорбящей женщины.

— Она ждала его слишком долго, — произнёс он тихо, почти шёпотом. В его голосе прозвучала такая глубокая, такая древняя печаль, что у Лары перехватило дыхание. На одно короткое мгновение маска спала, и она увидела под ней не холодного аристократа, а существо, измученное веками одиночества.

Но это длилось лишь секунду. Он встряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и снова посмотрел на Лару своим пустым взглядом.

— Не ищите здесь того, чего нет, мисс Вэнс. Некоторые истории лучше оставить недосказанными.

С этими словами он так же бесшумно вышел.

Лара несколько минут стояла неподвижно, пытаясь восстановить дыхание. Его минутная слабость, этот проблеск истинных чувств, подействовал на неё сильнее любых угроз. Он не был просто тюремщиком этой тайны. Он был её главной жертвой. И необъяснимая тяга к этому странному, опасному и бесконечно несчастному существу, которую она смутно ощущала с первой встречи, начала обретать форму.

Она вернулась к работе с удвоенной энергией. Теперь это было не просто любопытство. Это была необходимость. Она должна была понять.

Направив камеру на область рядом с женской фигурой, где на верхней фреске была лишь глухая стена, она снова увеличила контраст. Призрачные линии стали чётче. Рука женщины была вложена в другую руку. Мужскую. Лара медленно вела камеру вверх по контуру скрытой мужской фигуры. Плечо, шея, лицо… Лицо было почти неразличимо, смазано временем и верхним слоем краски. Но кое-что она увидела отчётливо. На запястье мужчины, под кружевным манжетом, был изображён браслет или татуировка. Сложный узел, похожий на переплетение двух восьмёрок. Знак бесконечности.

Лара замерла, глядя на экран. Это была не просто деталь. Это был ключ. Конкретный, осязаемый символ, который можно было найти в книгах, в архивах.

Стена не просто плакала. Она пыталась рассказать свою историю. И теперь у Лары появился первый слог в этом безмолвном повествовании. Игра началась по-настоящему.