Эхо Синтры

Глава 15. Цена спасения

Мгновение, растянувшееся в вечность, оборвалось. Тьягу первым отвёл взгляд, и в его глазах снова появился холодный, отстранённый блеск, как тонкая плёнка льда, затянувшая оттаявшую воду. Он осторожно взял у неё дневник, положил его обратно в перламутровую шкатулку, закрыл её и вернул в тайник. Щелчок скрытого механизма прозвучал в тишине комнаты как точка, поставленная в их недолгом союзе.

— Нам нужно идти, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

Он запер покои Инес, и звук поворачивающегося в замке ключа показался Ларе похоронным звоном по её надеждам. Они молча шли по тёмным коридорам. То напряжённое, почти интимное единение, что возникло между ними во время поисков, испарилось без следа. Он снова был неприступной крепостью, а она — чужачкой, нарушившей границы.

Вернувшись в библиотеку, Лара не выдержала.

— Что теперь? — спросила она, её голос дрожал от сдерживаемого разочарования. — Мы нашли дневник, мы на пороге разгадки… Мы не можем просто снова запереть его на двести лет!

— Мы — ничего не можем, — отрезал Тьягу, ставя связку ключей на место. Он не смотрел на неё. — Вы нашли то, что хотели. Материал для вашей работы. Теперь вы знаете историю фрески. Можете писать отчёт.

— Отчёт? — Лара не верила своим ушам. — Вы серьёзно? Там, в этой шкатулке, лежит объяснение всему! Проклятию, которое держит вас здесь! А вы говорите про отчёт?

— Я говорю о том, что это вас не касается, — он резко повернулся к ней. В его глазах полыхал холодный огонь. — Я совершил ошибку, впустив вас в эту историю. Я поддался… минутной слабости. Этого больше не повторится.

Он подошёл к столу и начал собирать разложенные ею бумаги, сгребая их в одну бесформенную кучу, демонстративно разрушая тот порядок, что она пыталась создать.

— Тьягу, прекратите! — воскликнула она. — Я не понимаю! Ещё час назад мы были командой!

— У нас никогда не было команды! — его голос сорвался. — Были только вы и ваше опасное, безрассудное любопытство! Вы относитесь к этому как к увлекательной загадке, как к ребусу, который нужно разгадать. Вы не понимаете, что играете с настоящей, живой болью! С силой, которая разрушала мою семью на протяжении веков!

Лара смотрела на него, и её разочарование сменялось гневом.

— А вы! — выпалила она. — Вы относитесь к этому как к смертному приговору, который уже вынесен и не подлежит обжалованию! Вы даже не пытаетесь бороться! Вы просто сидите здесь, в своей прекрасной тюрьме, и упиваетесь своей трагедией, отталкивая всех, кто пытается вам помочь!

Повисла тяжёлая, звенящая тишина. Лара поняла, что зашла слишком далеко. Она ударила по самому больному.

Тьягу медленно поднял на неё взгляд. Ярость в его глазах угасла, сменившись бездонной, выжигающей горечью.

— Помочь? — тихо переспросил он, и этот шёпот был страшнее крика. — Вы думаете, вы первая? До вас были другие. Историки, поэты, охотники за привидениями. Они тоже хотели «помочь». Они приходили, очарованные легендой, видели во мне трагического героя, которого нужно спасти. Они копались в прошлом, будили тени, а потом….

Он сделал шаг к ней.

— А потом этот дом показывал им своё истинное лицо. Он начинал говорить с ними, сводить их с ума своим горем. И они ломались. Кто-то уезжал в слезах, кто-то — на грани безумия. А я оставался. Оставался, чтобы снова всё убирать, запирать двери, успокаивать эхо и ждать следующих «спасителей».

Он стоял так близко, что она снова чувствовала его холод. Но теперь она понимала его природу. Это был холод выжженной земли, на которой больше ничего не может вырасти.

— Я не хочу видеть, как это случится с вами, — его голос упал почти до шёпота. — Вы… другая. Вы не видите во мне героя. Вы видите проблему, которую нужно решить. И именно поэтому вы в самой большой опасности. Потому что вы не отступите. И дом это чувствует. Он уже заметил вас. Он пробует вас на вкус. И если вы ему понравитесь, он вас не отпустит. Никогда.

Лара замерла, поражённая его словами. Это было самое откровенное и самое страшное, что он ей говорил.

— Поэтому я прошу вас, Элара, — он впервые произнёс её имя, и оно прозвучало как заклинание. — Не как хозяин поместья. Не как ваш работодатель. А как человек, который не хочет видеть, как сломается ещё одна жизнь. Уезжайте. Пожалуйста. Соберите вещи и уезжайте сегодня же. Забудьте об этом доме, обо мне, об этой истории. Просто живите.

Он смотрел на неё умоляющим, отчаянным взглядом. В нём не было приказа. В нём была мольба. Он отталкивал её не потому, что не доверял. Он отталкивал её, потому что, возможно, впервые за долгие годы, ему было не всё равно. Он пытался её спасти.

Лара смотрела в его глаза, в эту бездну векового одиночества, и понимала две вещи.

Первая: он был прав. Это место было смертельно опасным.

И вторая: она никуда не уедет.

— Нет, — тихо, но твёрдо сказала она.

Глава 16. Война с тенями.

Её «нет» повисло в тяжёлом воздухе библиотеки и, казалось, впиталось в старые книги и выцветшие гобелены. Это было объявление войны, и обе стороны это поняли. Тьягу просто смотрел на неё несколько долгих секунд, и в его взгляде она увидела не гнев, а смирение. Смирение проигравшего, который сделал всё, что мог. Не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел, оставив её одну посреди разворошенных бумаг, похожих на опавшие листья на поле битвы.

Следующие дни превратились в пытку молчанием. Тьягу исчез из её жизни так же внезапно, как и появился в ней. Она больше не видела его ни за завтраком, ни за ужином. Дверь в его кабинет была всегда закрыта. Дом снова погрузился в ледяное молчание, но теперь оно было другим. Не отстранённым, а враждебным. Словно, получив отказ, Лара из категории «гость» перешла в категорию «враг».

Она пыталась заставить себя работать. Это было единственное, что она могла противопоставить нарастающей тревоге — свою методичность, свой профессионализм. Она вернулась в галерею с фресками. Но и здесь всё изменилось. Атмосфера стала плотной, почти удушающей. Холод, который раньше концентрировался у центральной части фрески, теперь, казалось, заполнил всё пространство. А шёпот… он стал другим. Раньше это был просто скорбный плач, фон. Теперь он стал более осмысленным, направленным. Иногда Ларе казалось, что на самой грани слышимости она различает своё имя, произнесённое с ледяной, шипящей ненавистью: «Э-ла-ра…».

Она старалась не обращать внимания. Списав всё на расшатанные нервы, она надела наушники, включила музыку погромче и сосредоточилась на работе. Она решила пока не трогать центральную, самую «заряженную» часть фрески, а заняться реставрацией менее значимых фрагментов — орнамента, пейзажного фона. Это была почти медитативная работа, требующая предельной концентрации. Она смешивала пигменты, миллиметр за миллиметром расчищала старый, потемневший лак, укрепляла крошащуюся штукатурку. Она отвоёвывала у времени и забвения крошечные участки стены, и это придавало ей сил.

Однажды днём она работала над небольшим фрагментом, изображавшим цветущую ветвь миндаля. Работа шла хорошо. Под слоем вековой грязи проступали нежные, жемчужно-розовые лепестки, выписанные с невероятным мастерством. Лара чувствовала удовлетворение. Это был её ответ дому, её способ сказать: «Я сильнее твоего горя. Я могу исцелять». Она закончила расчистку, покрыла фрагмент временным защитным лаком и, довольная собой, ушла на обед.

Когда она вернулась через час, её ждал удар.

Прямо по центру восстановленной ею ветви миндаля, по сияющим розовым лепесткам, змеилась свежая трещина. Тонкая, как паутина, но глубокая. Её не было час назад. Она появилась из ниоткуда, на ровном месте. Это было физически невозможно. Дом, которому несколько сотен лет, не даёт новых трещин за один час.

Лара подошла ближе, её сердце бешено колотилось. Она сняла перчатку и осторожно провела пальцем по трещине. Она была настоящей. Шершавые края царапали кожу. И от неё исходил тот самый знакомый, могильный холод.

Это был ответ дома. Чёткий, ясный и издевательский. «Ты можешь лечить, — говорила эта трещина. — А я могу ломать. И я всегда буду на шаг впереди».

Лара отшатнулась от стены. Гнев, горячий и яростный, вытеснил страх. Это была не просто паранормальная активность. Это было личное оскорбление. Дом посягнул на самое святое — на её работу, на её искусство.

«Хорошо, — прошептала она, глядя в скорбное, почти неразличимое лицо женщины на стене. — Ты хочешь войны? Ты её получишь».

С этого дня её работа превратилась в сражение. Она восстанавливала участок — на следующее утро находила на нём новое повреждение: то скол, то пятно плесени, появлявшееся за ночь, то новую трещину. Она работала с удвоенным, с утроенным упорством, ведя безнадёжную войну с энтропией, которой управляла враждебная сверхъестественная воля. Она почти перестала спать, осунулась, под глазами залегли тёмные тени.

Она не видела Тьягу, но знала, что он наблюдает. Иногда, работая в галерее, она чувствовала на себе его взгляд из тёмного проёма двери или из окна в саду. Он не вмешивался. Он ждал. Ждал, когда она сломается, как и все остальные до неё.

Однажды вечером, измотанная и злая, она работала на самых высоких лесах, укрепляя штукатурку под потолком. Работа требовала ювелирной точности. Она потянулась за специальным шприцем с клеевым составом, который оставила на маленькой площадке рядом.

Его там не было.

Она осмотрелась. Площадка была пуста. Она точно помнила, что положила его именно туда. Она наклонилась, чтобы посмотреть вниз. И в этот момент доска под её ногами качнулась. Не сильно, но достаточно, чтобы она потеряла равновесие. Она взмахнула руками, пытаясь ухватиться за перекладину, но пальцы соскользнули.