Эхо Синтры

Глава 29. Цена исцеления

Они лежали на холодном, пыльном полу винного погреба, и тишина, пришедшая на смену грохоту, была почти такой же оглушительной. Тёплая, липкая кровь Тьягу пропитывала её джинсы, а в руке она всё ещё сжимала тяжёлую, холодную астролябию. Триумф от победы стремительно угасал, вытесняемый реальностью: Тьягу был ранен, а они были заперты в самом сердце враждебного дома.

Его улыбка погасла, сменившись гримасой боли, когда он попытался сесть.

— Не двигайся, — скомандовала Лара, и её голос, на удивление, прозвучал твёрдо и уверенно. Адреналин отгонял страх, оставляя место для холодной, практичной ярости. Она переключилась в режим реставратора, для которого любая рана — это повреждение, требующее немедленного вмешательства.

Она осторожно разорвала ткань его брюк, чтобы лучше рассмотреть рану. Каменная плита раздробила кость и разорвала плоть. Рана была глубокой и выглядела ужасно.

— Нам нужен врач, — сказала она.

— Нет, — его ответ был хриплым, но категоричным. — Никаких врачей. Никогда. Они задают слишком много вопросов. Помоги мне подняться.

Это оказалось легче сказать, чем сделать. В подземелье он был слаб и почти беспомощен, но здесь, наверху, в стенах своего дома, к нему возвращалась сила. И вес. Он тяжело опёрся на неё, и они, как два раненых солдата, побрели по коридорам к его апартаментам.

Он отвёл их не в её комнату, а в свою спальню — огромное, сумрачное помещение с массивной кроватью под балдахином и высоким окном, выходившим на разорённый бурей сад. Он рухнул в кресло, и его лицо снова стало мертвенно-бледным.

— Аптечка… в ванной, в нижнем ящике, — прошептал он, закрывая глаза.

Лара нашла большой старинный несессер, в котором был не просто набор пластырей, а почти полный комплект полевого хирурга: антисептики, бинты, шёлковые нити, иглы. Её на мгновение передёрнуло. Она поняла, что за свои двести лет он не раз имел дело с ранами, которые приходилось зашивать самому, вдали от чужих глаз.

Она опустилась на колени перед его креслом.

— Это будет больно, — предупредила она, смачивая тампон антисептиком.

— Я привык, — глухо ответил он, не открывая глаз.

Когда она начала обрабатывать рану, она заметила странную вещь. Кровь почти не шла. Края рваной раны на её глазах начали бледнеть и стягиваться. Это была не нормальная регенерация. Это было похоже на запись, прокручиваемую в обратном порядке. Разрушение сменялось восстановлением, но процесс этот был неестественным и жутким.

— Твоя рана… она заживает, — прошептала Лара, заворожённо глядя на это чудо.

— Да, — выдохнул он. — Проклятие не даёт мне умереть. Или оставаться калекой. Оно чинит меня. Но у всего есть цена.

Она подняла на него взгляд. Он стал ещё бледнее, а его кожа на ощупь стала ледяной. Она поняла. Исцеление забирало его энергию, его тепло, заставляя его ещё глубже погружаться в свой вечный холод. Он не лечился. Он перераспределял энергию, жертвуя теплом ради целостности.

Закончив с перевязкой, она поднялась. Он всё так же сидел с закрытыми глазами, полностью обессиленный. На столике рядом с креслом лежала астролябия, тускло поблёскивая в вечернем свете. Лара взяла её в руки. Теперь, когда первый шок прошёл, она могла рассмотреть её как следует. Это была вещь невероятной красоты. Изящные бронзовые круги, покрытые тончайшей гравировкой созвездий и знаков зодиака, серебряные шкалы, отполированные до блеска руками, которых давно не было на свете. Имя мастера «Руй Фалейру» было выгравировано на ободе. Она знала это имя. Фалейру был одним из величайших космографов эпохи Великих открытий, гением, чьи работы считались утерянными. В её руках была не просто навигационная игрушка, а бесценный исторический артефакт.

— Это ключ, — сказала она тихо, обращаясь скорее к себе. — Но к какому замку?

И тут её осенило. Та же мысль, что и в подземелье, но теперь более чёткая, ясная. Замок — это не дверь. Это сама фреска.

— Мастер из Гильдии Вечных, — начала она, думая вслух. — Он сказал, что краски могут служить проводниками. Что можно создать резонанс. Что, если эти три артефакта — это не ключи к тайнику? Что, если они — камертоны, которые должны настроить фреску на другую волну? Ослабить эхо скорби и усилить эхо любви?

Тьягу открыл глаза. Он смотрел на неё, и в его взгляде читалось понимание. Её логика, её чутьё реставратора, работающего с физикой и химией материалов, были именно тем, чего не хватало его семье на протяжении веков. Они видели в этом мистику, проклятие. Она видела в этом сломанный механизм, который нужно починить.

— Галерея, — прошептал он.

Она кивнула.

— Ты сможешь дойти?

— С тобой — смогу, — ответил он.

Опираясь на её плечо, он поднялся. Роли снова поменялись. Теперь он был слаб, а она вела его. Они вошли в галерею. Дом встретил их враждебной тишиной. После яростной атаки в подземелье он затаился, но его ненависть ощущалась в холодном воздухе, в тенях, сгустившихся в углах.

Они остановились перед центральной фреской — перед скорбящей фигурой Леонор. Лара держала в руках астролябию.

— Что теперь? — спросила она. — Просто прикоснуться к стене?

— Нет, — сказал Тьягу. Его разум, освобождённый от паники, начал работать так же чётко, как и её. — «Слово, что вело по звёздам». Дело не в самом предмете, а в том, что он символизирует. Знание. Расчёт. Конкретный момент времени.

— Тот день, когда Вашку уплыл? — предположила Лара.

— Или тот, когда он вернулся, — сказал Тьягу.

Лара снова посмотрела на астролябию. И она увидела то, чего не заметила раньше. На одном из вращающихся дисков, на шкале месяцев, была крошечная, почти незаметная царапина, сделанная, очевидно, позже. Она была напротив даты — 12 мая. День, когда Инес ждала возвращения мужа.

— Есть, — прошептала она.

Осторожно, следуя инструкциям Тьягу, она начала выставлять диски и линейки астролябии в положение, соответствующее этой дате и времени заката, как писала Инес в дневнике. Когда последний диск встал на место с тихим щелчком, произошло нечто невероятное. Астролябия в её руках начала теплеть. Из холодной металлической вещицы она превратилась в нечто живое. По бронзовой поверхности побежали золотистые искорки, и от неё пошло слабое, низкое гудение.

— Она работает, — выдохнула Лара.

Она медленно, с замиранием сердца, подняла светящийся артефакт и поднесла его к стене, к лицу плачущей Леонор.

И стена отозвалась.

В том месте, куда был направлен свет астролябии, фреска начала меняться. Тусклые коричневые и серые тона скорби задрожали, как изображение на нагретом воздухе. Краска не осыпалась. Она, казалось, таяла, становясь прозрачной. И из-под неё, как весенний цветок из-под снега, начали проступать другие, яркие, живые цвета. Ультрамарин, киноварь, золото….

На стене, вытесняя образ скорби, проступало другое лицо. Лицо той же женщины, Леонор, но не плачущей. Она улыбалась. Её голова была запрокинута в счастливом смехе, а глаза сияли любовью.