Маркатис #2. Курс 1. Октябрь. 18+ (с иллюстрациями)

25 октября. Поместье Бладов. Часть 1

Карета миновала последние скрюченные сосны, и поместье Бладов возникло перед нами внезапно, будто чёрная гора, вырастающая из самой земли. Оно не стремилось поразить изяществом — оно подавляло массой. Тёмно-серый камень, почерневший от столетий, островерхие шпили, вонзающиеся в низкое свинцовое небо, узкие, похожие на бойницы окна. Всё здесь было выдержано в мрачной палитре: пепельный сланец стен, чёрные ставни, и лишь кое-где, как запёкшаяся кровь на лезвии, проглядывали бархатные драпировки густого багрового оттенка за стёклами. Воздух, ещё в лесу бывший просто осенним, здесь стал иным — неподвижным, стерильно-холодным и настолько тихим, что звон в ушах казался оглушительным.

Карета замерла на замшелом круге перед исполинскими дубовыми дверьми. Едва кучер спрыгнул с козел, дверца распахнулась изнутри. Лана вышла первой, её движения были отточенно-быстрыми. За ней, словно тень, скользнула Малина. Они даже не оглянулись, чтобы предложить руку или убедиться, что я следую. Вместо этого они тут же сомкнули головы, их губы зашевелились в беззвучном, стремительном шёпоте. Между ними пробежала искра полного понимания, недоступного мне.

Лана обернулась, но её алые глаза скользнули по мне, будто по очередному элементу декора — каменному вазону или ржавому фонарю.

— Роберт, тебя разместят в западном флигеле, — прозвучал её голос. Чистый, ровный, лишённый всех тех оттенков — насмешки, страсти, тепла, — что я знал. — Устал с дороги — отдохни. У нас с Малиной срочные дела к отцу.

И, не дожидаясь ответа, не кивнув, они развернулись и пошли вверх по широким ступеням. Плащи развевались за ними, словно крылья. Гигантские двери с глухим стоном приоткрылись, впустив их, и тут же начали смыкаться, не оставляя мне даже намёка на приглашение войти следом.

Я остался стоять на холодном камне, один, с небольшим мешком в руке. Двери захлопнулись с финальным, утробным звуком.

«Добро пожаловать в семью», — едко промелькнуло в голове.

Но это было не то. Это было не похоже на прошлый раз. Тогда здесь пахло опасностью и тайной, но Лана была рядом, живая, горячая, моя. Сейчас поместье встречало меня не враждой, а чем-то хуже — абсолютным, безразличным равнодушием. Я был здесь не желанным гостем, не дерзким нарушителем спокойствия. Я был грузом, который привезли и временно положили у порога, пока не решат, куда его пристроить. Воздух, которым я дышал, казался чужим. Даже свет, падающий из-за туч, лежал на этих камнях иначе, чем на земле за оградой. Всё изменилось. И Лана, стоявшая в центре этих перемен, казалась теперь самой далёкой и недоступной частью этого ледяного мира.

Я самостоятельно вошел внутрь. Прежде чем я успел сделать шаг, после того, как закрыл дверь, из полутьмы высокого вестибюля отделилась фигура. Слуга. Мужчина в безупречно чёрном ливрее, с лицом, белым, как бумага из старинного фолианта, и абсолютно пустыми, запавшими глазами. Он не поклонился, не улыбнулся, не представился. Просто слегка склонил голову — точный, экономичный жест — и повёл вглубь поместья. Его шаги не издавали ни единого звука на каменных плитах, покрытых изношенным ковром с вытканными тёмными розами.

Наш путь пролегал через лабиринт коридоров, высоких и безрадостных. Воздух здесь пах не плесенью, а холодной пылью, воском и чем-то ещё — сладковато-терпким, как увядшие лепестки в гербарии. Слуга остановился у неприметной двери из тёмного дерева, безмолвно отворил её и отступил в сторону, не глядя на меня.

Комната была прекрасна в том же смысле, в каком прекрасна драгоценная реликвия под стеклом музейной витрины. Высокий резной потолок, огромное окно с витражами, изображавшими не библейские сцены, а абстрактные всплески багряного и чёрного. Широкая кровать с балдахином из тяжёлого бархата, камин из чёрного мрамора, начищенный до зеркального блеска. Всё было безупречно, богато, совершенно. И абсолютно безжизненно. Ни одной личной безделушки, ни намёка на уют. Холодный камень стен не скрадывали ковры, а лишь подчёркивали. Здесь не жили. Здесь останавливались. Или хранили что-то ненужное.

Тишина давила. Я сбросил мешок на паркет, звук гулко отдался в пустоте. Я не мог оставаться в этой роскошной камере. Инстинкт, тот самый, что будил меня в тёмных коридорах академии, нашептывал: Двигайся. Осматривайся.

Внутренний двор поместья оказался замкнутым каменным колодцем, куда серое небо смотрело, как в глубокий провал. Воздух здесь был чуть свежее, но та же гнетущая тишина царила и тут. Посреди аккуратно подстриженного газона, больше похожего на зелёный бархатный саван, стояли статуи. Но это не были ни греческие атлеты, ни благочестивые ангелы. Изваяния из тёмного, почти чёрного мрамора изображали крылатых существ со строгими, аскетичными лицами. Их крылья были не птичьими, а скорее, кожистыми, как у гигантских летучих мышей. А в оскалах, едва намеченных резцом скульптора, угадывался четкий, недвусмысленный контур длинных, острых клыков. Они не несли угрозы в своей позе — они просто были, вечные стражи, взирающие на мир с холодным безразличием древней расы.

В дальнем углу двора, в тени разросшегося плюща, притаился небольшой склеп. Его дверь, обитая когда-то железом, теперь была покрыта ржавой паутиной трещин. От щели между дверью и косяком веяло особым холодом — не зимним, а тем, что вымораживает кости и, кажется, замедляет само время. Это был холод забытых склепов и вечного покоя, и он тянулся из-под земли, словно дыхание спящего гиганта.

По двору время от времени перемещались слуги. Все одинаково бледные, все в одинаково чёрном. Они носили дрова, подметали уже и без того безупречные дорожки, переставляли горшки с вечнозелёными, колючими растениями. Их движения были неестественно плавными, бесшумными и слишком быстрыми для человеческого глаза. Взгляд скользил по мне и не задерживался. В нём не было ни любопытства, ни неприязни, ни даже простого признания чужого присутствия. Смотрели так, как смотрят на стул или вазон — мимо, сквозь, отмечая факт существования объекта, но не более того.

Именно это полное, тотальное безразличие стало последней каплей. Одиночество в комнате было одним. Одиночество среди людей, которые тебя не видят, — совсем другим, куда более жутким. По моей спине пробежал холодок, не имеющий отношения к осеннему воздуху. Я резко обернулся, почувствовав на затылке тяжесть чьего-то взгляда. Но двор был пуст. Лишь каменные крылатые тени с клыками смотрели на меня с вечной, немой отстранённостью. И тишина, звенящая, абсолютная, вдруг показалась не пустотой, а формой внимания. Всё здесь — и камни, и слуги, и сам спёртый воздух — наблюдало. Ждало. И это ожидание было тише любого звука и холоднее любого сквозняка из треснувшей двери склепа.

Меня повели ровно через час. Без стука, без слова — слуга просто возник в дверях, бледный и безмолвный, как призрак, и кивком велел следовать. Я поднялся, почти благодарный за возможность выбраться из этой роскошной, ледяной тюрьмы.

Кабинет Каина Блада оказался не комнатой, а целым залом. Потолки терялись где-то в темноте, которую не прогонял даже гигантский камин. Пламя играло на стенах, но не на дереве — а на странных трофеях. Не оленьи рога, а какой-то кристаллический отросток, светящийся изнутри. Не шкуры, а кусок тьмы в стеклянной клетке. Но больше всего давили портреты. Десятки пар алых глаз со стен. Они смотрели на меня с холодным любопытством, будто оценивали новое, сомнительное приобретение.

За чёрным, как ночь, письменным столом сидел сам Каин. Он не работал. Он просто сидел, вращая в длинных пальцах хрустальный бокал. Внутри плескалась жидкость цвета старой, запёкшейся крови.

— Добро пожаловать в наш… дом, Роберт, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос был низким, бархатным и абсолютно пустым. — Лана говорит, ты проявил некоторую стойкость. — Он медленно повернул голову. Лицо — моложавое, идеальное. Но глаза… Боже, эти глаза. В них плавало что-то древнее камней этого поместья. Усталость от бесконечности. — Для барона.

Эти слова, сказанные так спокойно, ударили больнее оскорбления. Здесь я был никем. Просто «барон». Мелкая сошка на их шахматной доске.

— Где Лана? — вырвалось у меня. Голос, к моему стыду, слегка дрогнул. — И что за спектакль? То меня везут сюда как жениха, то со мной не разговаривают, то слуги смотрят сквозь меня, как сквозь стекло!

Каин отпил из бокала. Губы его чуть тронула тень чего-то, отдалённо похожего на улыбку.

— Ты здесь, — произнёс он, разделяя слова, — потому что моя дочь, вопреки моей воле и всякому здравому смыслу, заявила тебя своим избранником. — Он поставил бокал со мягким щелчком. — А раз так, милый барон, поздравляю. Ты теперь часть семейного дела. Хочешь ты того или нет. Вопросов быть не должно.

— Какое дело? — я не сдержался. — Охранять Вашу коллекцию… странностей? — Я махнул рукой в сторону светящегося рога на стене.

— Ближе, чем ты думаешь, — он поднялся. Он был огромным. Его фигура заслонила камин, и на меня упала холодная, колышущаяся тень. Он подошёл к самому древнему портрету — женщине с лицом ледяной богини и такими же алыми, всевидящими глазами. — Мы, Блады, не просто аристократы с особыми талантами. Мы — Стражи. Хранители древнейшего и самого хрупкого договора из всех возможных.

Во рту пересохло. Я молчал.

— В сказках вампиры вымерли, — его голос приобрёл мерный, заклинательный ритм. — Глупость. Древнейшие из нас — Старейшины — не могли просто исчезнуть. Их сила сопоставима со стихийными бедствиями. Чтобы не разорвать мир в клочья, они заключили Договор. Они добровольно впали в Летаргию — сон, граничащий со смертью, но не пересекающий её черту.

Он обернулся. Его древние глаза впились в меня, и мне стало физически холодно.

— Их склепы разбросаны по миру. И за каждым приглядывает семья Стражей. Мы — одна из них. Наш долг, наша клятва и цена нашего могущества — охранять сон нашей прародительницы. — Он указал на портрет. — Её покой обеспечивал покой всему краю. До сих пор.

Он сделал паузу. Воздух стал густым, как сироп.

— «Пробуждение», о котором болтала Лана, — голос Каина стал тише, но каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь, — это не метафора. Она. Начинает. Просыпаться. Физически. Её сознание поднимается из бездны. Её сила ищет выхода. Это не семейный праздник, барон. Это катастрофа. Если она захочет, её зов разбудит остальных. Равновесие рухнет. И то, что последует… даже мы не видели таких кошмаров.

У меня подкосились ноги. Всё, всё было неправдой. Вся академия, интриги, «Горячее Яйцо» — детские игры по сравнению с этим.

— Тогда зачем… это собрание? — прошептал я.

— Это не собрание, — поправил Каин, возвращаясь к бокалу. — Это Совет Стражей и Ритуал Усыпления. Все, кто связан клятвой, съедутся сюда. Нам нужно будет объединиться, чтобы… уговорить древнюю снова заснуть.

Он отпил. Звук был громким в звенящей тишине.

— Для такого ритуала нужна чудовищная сила. И точка приложения. Фокус. — Он посмотрел на меня поверх края бокала. В его взгляде не было ни злобы, ни жалости. Только холодный расчёт. — А иногда, чтобы перезапустить древний механизм, требуется свежее топливо. Нужна… жертва.

Всё сложилось. Холодность Ланы. Эта поездка. Моё одиночество. Я был не женихом. Я был приманкой. Живым ресурсом. Разменной монетой в игре, правила которой я не знал, а ставки в которой были равны целому миру.

— Я буду… — начал я, пытаясь собрать в кулак остатки дерзости, но голос предательски дрогнул.

— Нет. — Каин мягко покачал головой, и в его глазах вспыхнул холодный, хищный интерес. — Не твои оправдания. Не твои клятвы. Мне интересно другое. Я хочу увидеть страх в твоих глазах. Настоящий, животный, без прикрас. В глазах человека, который осмелился прикоснуться к моей дочери. Крови Бладов.

Он говорил тихо, но каждое слово било по нервам.

— Вы ещё помните об этом? — вырвалось у меня с горькой усмешкой. — Кажется, Вы сами сказали, что я теперь «часть дела».

Тень скользнула по его идеальному лицу.

— Я придушу тебя прямо здесь, мальчик, и никто не найдёт даже пылинки. Не искушай моё и без того истощённое гостеприимство.

Ледяной ужас сковал горло. Я отступил на шаг.

— Пожалуй, я… пойду.

— Ты никуда не пойдёшь, — парировал Каин, и его голос вновь стал гладким и деловым, будто предыдущие угрозы и не было. — Ты будешь присутствовать на ритуале. Как заявленный избранник моей дочери, твоя воля, твоя жизненная сила — всё это теперь часть уравнения. Наша прародительница… она чувствует новую кровь. Чужую. Живую. И она захочет её оценить.

— Оценить? — прошептал я. В ушах застучал собственный пульс. — Как?

Каин внимательно посмотрел на меня, будто впервые видя.

— Лана прожужжала мне все уши о твоей… уникальности. Магия воли. Эфирное притяжение. Любопытно. Древние обожают всё редкое и необычное. Кто знает, — он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, — может, именно твой дар она захочет… попробовать на вкус. Прочувствовать. Или сломать, чтобы посмотреть, как ты запоешь. Твоя задача, барон, всего одна — выстоять. Не опозорить мою дочь перед всем родом. Не дать Старейшине повода счесть тебя недостойной игрушкой.

Он отпил последний глоток из бокала и поставил его со звонким, финальным щелчком.

— Ибо если она сочтёт тебя недостойным… она не убьет тебя. Нет. Она заберёт тебя себе. Навсегда. Твоя воля станет частью её воли. Твои сны — её снами. Ты будешь существовать где-то на задворках её сознания, пока твоё тело не истлеет в её склепе. И это, поверь, куда хуже смерти.

Он не повысил голос. Не сделал угрожающего жеста. Но в его спокойной констатации была такая окончательность, что воздух в кабинете стал ледяным и вязким, как смола.

— Двери поместья для тебя закрыты, — добавил он, словно между делом. — До окончания ритуала. Попытка бегства будет расценена как разрыв договора и оскорбление рода. А с такими… у нас не церемонятся. Отдыхай. Готовься. Твоё испытание начнётся с заходом солнца.

Он отвернулся к камину, его силуэт снова растворился в контрасте света и тьмы. Разговор был окончен. Я стоял, парализованный этой новой, чудовищной правдой. Я был не просто пешкой. Я был призом в состязании между древним чудовищем и семьёй, которая его охраняла. И проигрыш в этой игре означал не смерть, а вечность в аду сознания другого существа.

Путь обратно в свою комнату в западном флигеле я не помню. Ноги несли меня сами, будто по давно заученному маршруту, а в голове стоял непрерывный, оглушительный гул. Слова Каина — «оценить», «попробовать», «заберёт навсегда» — бились о черепную коробку, как пойманные птицы, не находя выхода. Я был приманкой. Живым пробным камнем для древнего, просыпающегося кошмара.

Комната встретила меня всё той же безупречной, бездушной тишиной. Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол, не в силах донести себя до кровати. Паркет был холодным даже сквозь ткань штанов. Я сидел, уставившись в узор ковра, пытаясь осмыслить масштаб ловушки. Никогда ещё чувство беспомощности не было таким полным, таким физическим. Даже перед Алариком, даже перед Рыцарем Без Головы был шанс, пусть призрачный. Здесь же… здесь правила диктовали существа, для которых я был чем-то средним между интересным насекомым и потенциальным сосудом.

Не знаю, сколько прошло времени. Сумерки сгустились в полноценную ночь за высоким окном, когда в дверь постучали. Не резко, но и не спрашивая разрешения. Я не откликнулся. Дверь открылась, и вошёл всё тот же безмолвный слуга. В руках он нёс не поднос с ужином, а аккуратно сложенную одежду. Он положил её на сундук у стены, кивнул в мою сторону (снова этот взгляд сквозь меня) и удалился.

Я подполз к сундуку. Это был не камзол. Это были саркофагальные одеяния. Тяжёлый бархат цвета спёкшейся крови, почти чёрный в складках. Высокий, жёсткий воротник, стягивающий горло. Вышивка серебряной нитью — не цветы и не гербы, а сложные, гипнотические узоры, геометрические завитки, от которых слегка рябило в глазах. Пахло это всё стариной, ладаном и… странной, едва уловимой сладостью, как у засохших трав в гробнице. Это была одежда для того, чтобы лечь и не встать. Или для того, чтобы предстать перед тем, кто давно должен был лежать.

Я просто сидел и смотрел на эту ткань, чувствуя, как ком ледяного страха в груди становится всё больше и тяжелее.

И тогда дверь снова открылась. Без стука.

В проёме стояла Лана.

Она была неузнаваема. Вся её показная холодность, её отстранённость — всё испарилось. Она выглядела измождённой, будто не спала несколько ночей. Под глазами лежали тёмные тени, а в её обычно таких ярких и дерзких алых глазах плескался самый настоящий, неприкрытый страх. Она быстро вошла, захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней, словно ища опоры.

— Роберт… — её голос был хриплым, надтреснутым. — Прости. Прости, что вела себя так… как последняя стерва. Отец… и Малина… они давят. Эта вся ситуация… ты не представляешь.

Я поднялся на ноги. Внутри всё закипело — уже не от страха, а от внезапно нахлынувшей обиды и гнева.

— Ты знала, — выдохнул я. Звучало это плоско и обвиняюще. — Ты прекрасно знала, на что везёшь меня. Не на смотрины. Не на ужин. Ты везла меня на заклание. В лучшем случае — на лотерею, где главный приз — вечность в аду чужого сознания!

— Я пыталась тебя защитить! — выкрикнула она в ответ, и в её голосе прорвалась настоящая, яростная боль. Она сделала шаг вперёд, её глаза сверкали. — Если бы я не заявила о тебе как о своём, как о чём-то ценном, отец просто стёр бы тебя, как надоедливую мошку! Ты думаешь, он позволил бы простому барону, который «опорочил» его дочь, просто так уйти? Теперь у тебя есть шанс! Шанс доказать, что ты чего-то стоишь! Что ты сильнее, чем кажешься!

— Доказать кому? — я закричал, не сдерживаясь больше. — Ей? Твоей прабабке-людоедке? Она же, по словам твоего отца, захочет меня «попробовать»!

Лана схватила меня за плечи, её пальцы впились в кожу почти больно.

— Слушай меня! Ритуал… он опасен не только для тебя. Для всех. Она может попытаться вселиться. В кого-то из нас. Чтобы снова жить, дышать, чувствовать. — Она сглотнула, её взгляд стал острым, серьёзным. — Чаще всего она выбирает самого слабого. Или… самого интересного. Тот, кто выделяется. Чья сила странная, неизведанная. Твой дар, Роберт… он делает тебя и мишенью, и… потенциальным ключом. Отец не стал тебе говорить всего, но… есть шанс, что через тебя, через твою волю, мы сможем до неё достучаться. Уговорить. Не силой, а… пониманием.

Она говорила быстро, горячо, и в её словах сквозил азарт отчаянной надежды.

— Но для этого ты должен выстоять. Должен остаться собой. Не дать ей сломать тебя в первые же секунды. Я буду рядом. Всё время. Я… я не дам ей тебя просто так забрать.

Она посмотрела на меня, и вдруг вся её бравада исчезла. Осталась только девушка, которая сама зашла в тупик и теперь из последних сил пыталась вытащить из него того, кого завела туда за руку. Её губы дрогнули.

— Иначе… — прошептала она, — иначе мы оба умрём. Я не переживу, если из-за моего выбора ты… превратишься в пустую оболочку. И отец не простит мне такого провала.

Она резко потянула меня к себе и прижала свои губы к моим. Это не был поцелуй нежности или страсти. Это было что-то другое. Отчаянное. Голодное. Как глоток воздуха перед нырком в пучину. В нём была вся её ярость, весь её страх, вся её надежда, поставленная на карту. Она целовала меня так, будто пыталась вдохнуть в меня часть своей силы, своей воли, своего проклятого кровного права стоять здесь, на краю бездны.

Когда мы наконец разъединились, она прижалась лбом к моему, её дыхание было частым и горячим.

— Выдержи, — прошептала она, и это прозвучало как молитва и как приказ одновременно. — Ради всего. Выдержи. Я буду рядом. Мы справимся.

Она ещё раз коротко, сильно поцеловала меня, затем резко отвернулась и вышла, не оглядываясь, словно боялась, что если задержит взгляд, то не сможет уйти. Дверь закрылась.

Я остался один. На губах горел след её поцелуя, а на плечах — следы от её пальцев. На сундуке лежали погребальные одежды. А в груди, рядом с ледяным комом страха, теперь теплился крошечный, хрупкий уголёк — её вера. Или её безумие. Уже было не разобрать. Но отступать было некуда. Оставалось только надеть это чёрно-багровое тряпьё и шагнуть навстречу древности, надеясь, что её странный дар и её безумная храбрость окажутся сильнее.

Полночь отозвалась не звоном колоколов, а утробным, низким ударом, от которого содрогнулись самые камни поместья. Гул разнёсся по коридорам, тяжёлый и влажный, будто билось медное сердце где-то в самых недрах земли. Первый удар. Затем второй. Третий. Ритмичный, неумолимый призыв, от которого нельзя было отмахнуться или сделать вид, что не слышишь.

Я стоял посреди комнаты, уже облачённый в тот самый багрово-чёрный бархат. Ткань оказалась невероятно тяжёлой, будто её ткали не из шёлка, а из спрессованной тьмы и пепла. Высокий воротник душил, а вышитые серебром узоры на груди холодно давили на кожу, словно лёгкие, но неотвратимые доспехи. Это были одежды мертвеца, который должен был явиться перед другим, более древним мертвецом.

Дверь открылась. На пороге, как и ожидалось, стоял безмолвный слуга. Но на этот раз в его пустых глазах было не безразличие, а нечто иное — сосредоточенная, почти механическая готовность. Он не кивнул. Просто отступил в сторону, давая пройти, и жестом указал вглубь коридора.

Я вышел. Воздух в коридоре изменился. Он был насыщен запахом тлеющих ароматических трав, воска и чего-то металлического, острого — как будто запах свежей, только что пролитой крови, но без её сладковатой пряности. Это был чистый, холодный запах власти и древности.

И тогда я увидел их.

Они двигались по главной галерее, текучим, беззвучным потоком. Все Блады. Мужчины и женщины, старики и те, кто выглядел моложе меня, — все были облачены в одинаковые тёмные, не то робы, не то плащи, скрывавшие фигуры. Лица под капюшонами были бледными масками, а глаза… все глаза светились в полумраке ровным, недобрым алым светом. Они не разговаривали. Не перешёптывались. Они просто шли, единым целым, организмом, движущимся к своей самой важной функции. Они были похожи на чёрную, молчаливую реку, текущую в самое сердце горы.

Мой слуга жестом влил меня в этот поток на одной из ответвлений. Я оказался среди них. Никто не повернул головы. Никто не обратил внимания. Но я чувствовал на себе давление их коллективной воли, их сосредоточенности. Это было похоже на движение внутри толпы фанатиков, идущих на ритуал, от которого зависит судьба мира.

И тут я поймал взгляд.

Среди моря капюшонов и бледных лиц, чуть впереди и сбоку, шла Лана. Её плащ был такого же покроя, но, кажется, чуть темнее, почти смоляного оттенка. Капюшон она не надела. Её белоснежные волосы, тускло отсвечивая в свете редких факелов, казались светом луны. Она смотрела прямо на меня. И в её глазах не было ни страха, ни извинений, ни даже той горячей надежды, что была час назад. Только решимость. Стальная, отточенная, готовая к бою решимость. В них горел тот самый холодный огонь, что я видел у её отца. Огонь рода Бладов, закалённый веками долга и тьмы.

Наши взгляды скрепились на мгновение, которое показалось вечностью. Потом её губы чуть тронулись — не в улыбку, а в едва уловимый, ободряющий знак. И она медленно, чётко протянула руку назад, не оборачиваясь. Ладонь была открыта, пальцы слегка согнуты. Ждущие. Призывающие.

В голове пронеслись обрывки: её слова «Мы справимся», холодная усмешка Каина, тяжесть погребального бархата на плечах, зловещий блеск алых глаз вокруг.

И последняя, кристально ясная мысль, заглушившая всё:

«Вот и всё. Финал. Или я докажу, что достоин стоять рядом с ней в самом сердце её мира, в её тьме, среди её древних кошмаров… Или этот мир — этот склеп, это поместье, эта леденящая душу древность — станет моей могилой. Не физической. Той, что страшнее. Могилой для „меня“».

Я сделал шаг вперёд, сквозь беззвучное течение черных плащей. Моя рука нашла её. Пальцы сцепились — её ладонь была сухой и горячей, моя, наверное, холодной и влажной. Она сжала их с такой силой, что кости хрустнули. Не отпуская руки, она повернулась и продолжила движение, ведя меня за собой.

И мы, двое, слились с молчаливой рекой Бладов, которая безостановочно текла вглубь поместья, в зияющую арку лестницы, ведущей в подземелье. В склеп. В самый эпицентр пробуждающегося кошмара. Свет факелов остался позади, и тьма поглотила нас целиком.