Маркатис #2. Курс 1. Октябрь. 18+ (с иллюстрациями)

29 октября. 🕸️

От занятий меня освободили с той же безоговорочной эффективностью, с которой Кейси фон Эклипс делала всё. Я не присутствовал при разговоре, но результат был налицо: утром ко мне подошёл замдекана и, сверяясь с планшетом, сухо сообщил, что по просьбе студенческого совета и лично княжны Эклипс я назначен ответственным за подготовку Главного зала к празднику Осеннего Равноденствия. Все лекции и практикумы отменяются.

Всё, что происходило после, напоминало странный, монотонный сон. Я ходил по лестницам, таскал коробки с украшениями из запасников, расставлял вдоль стен тыквы с мерцающими внутри голубоватыми огоньками — не свечами, а застывшими шариками холодного пламени. Воздух постепенно пропитывался запахом специй, сушёных ягод и старого дерева. Я действовал механически, погружённый в свои мрачные планы, а праздничная суета вокруг казалась нелепым карнавалом на краю пропасти.

Именно в этот момент ко мне подошла она. Я не сразу даже понял, кто это.

— Держи, Роберт. Её нужно повесить на центральную люстру.

Голос был тихим, почти застенчивым. Я обернулся и увидел розовые волосы, собранные в два небрежных пучка, и большие, чуть раскосые зелёные глаза, смотревшие на меня с робкой решимостью. Графиня Изабелла фон Шарлаттен. Моя фанатка из клуба, та самая, что когда-то восторженно смотрела на меня на вечеринке клуба, а потом стёрлась из памяти под грузом более острых проблем — Ланы, исчезновений, войн.

В её вытянутых руках была летучая мышь. Большая, бархатная, цвета ночного неба, с блестящими бусинами-глазами. Она была игрушечной, но магия оживляла её: при малейшем движении воздуха её перепончатые крылья мелко и жутковато подрагивали, а крошечный магический кристалл, вшитый в брюшко, излучал слабые, пульсирующие всполохи.

— Да, спасибо, — пробормотал я, отрываясь от своих мыслей, и взял игрушку.

В тот момент, когда я взял её, наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Её рука была удивительно тёплой, почти горячей на фоне общего осеннего холода в зале. Изабелла вздрогнула, будто от лёгкого удара током, и мгновенно отдернула ладонь, спрятав её за спину. По её щекам, под легчайшим слоем пудры, разлился яркий, чистый румянец, доходящий до самых мочек ушей. Она опустила взгляд, уставившись на собственные ботинки, и её ресницы, нежно-пепельного цвета, задрожали.

— Не за что, — выдохнула она так тихо, что слова почти потерялись в общем гомоне зала. Она простояла так ещё секунду, словно парализованная внезапной неловкостью, затем резко кивнула и почти побежала прочь, смешавшись с группой девушек, развешивавших паутину из серебристых нитей.

Я остался стоять с бархатной мышью в руках, чувствуя на пальцах остаточное, призрачное тепло её прикосновения. Это был крошечный, нелепый эпизод в море хаоса — но почему-то именно он на секунду вернул меня в реальность, напомнив, что вокруг, помимо интриг и угроз, всё ещё существуют простые, человеческие и такие хрупкие вещи. Я вздохнул, взглянул на высокую, сложную люстру и пошёл искать лестницу.

Весь день шёл своим чередом, монотонно и утомительно. Пока я натягивал гирлянды из сушёных стручков призрачного перца, личный коммуникатор в кармане брюк тихо завибрировал. Достал, глянул одним глазом. Неизвестный номер. Но сообщение было подписано.

А под текстом — вложение. Я машинально ткнул в него. На экране всплыла фотография. Кадр был снят со спины, в большом зеркале, судя по всему, в будуаре. Девушка стояла вполоборота, через плечо. Длинные алые волосы ниспадали на обнажённую, идеальную спину, тонкую талию. И ниже… Ниже были только алые кружевные трусики, обтягивавшие округлую, безупречную форму. Шёлк и кожа. Вызов, отправленный в холодном, расчётливом смс.

Внизу живота что-то дёрнулось, резко и непроизвольно. Кровь ударила в виски, а потом прилила куда ниже, заставив ткань брюк внезапно стать тесной. По телу пробежала волна жара, краткая, но невероятно интенсивная.

«Вот же сучка, — пронеслось в голове, гневное и оскорблённое. — Хватит играться со мной. Хватит дёргать за эти нитки».

Но глаза, предав разум, не отрывались от экрана. Они скользили по линии изгиба, ловили игру света на шёлке, цеплялись за каждую деталь этого откровенного, высокомерного послания. Она знала, что делает. Чёрт возьми, она всегда знала.

— Роберт, мне нужна твоя помощь.

Голос, тихий и писклявый, прозвучал прямо у плеча. Я вздрогнул так, будто меня хлестанули по спине, и чуть не выронил коммуникатор. Сердце бешено колотилось, смешивая гнев, возбуждение и испуг. На экране ещё пылало то проклятое изображение. Я судорожно нажал на кнопку блокировки, пряча его, будто улику, и обернулся.

Изабелла. Она стояла, теребя край своего свитера, её зелёные глаза были полны беспокойства — не из-за того, что подглядела, а просто потому, что отвлекла.

— Ах, да. Идём, — выдохнул я, голос звучал хрипло. Я сунул коммуникатор глубоко в карман, словно пытаясь засунуть туда и вспыхнувшую там реакцию тела, и навалившийся на плечи гнёт её игры.

Мы пошли в подсобку, где стояли коробки с тыквами. Последующие полчаса прошли в молчаливой, почти медитативной работе. Я таскал тяжёлые, прохладные тыквы, расставлял их по углам уютной комнаты, которую отвели под «чайную у котла». Изабелла указывала, куда ставить, её голос был тише шепота. Десять тыкв. Двадцать. Тридцать. Физическая усталость постепенно вытесняла жар в жилах, оставляя после себя лишь приятную тяжесть в мышцах и лёгкую испарину на спине.

Когда последняя тыква заняла своё место у камина, комната преобразилась. Тёплый свет, тыквы с голубоватым свечением, гирлянды. И кромешная тишина. Мы остались вдвоём. Я с облегчением плюхнулся на деревянную лавку у стены, слыша, как моё дыхание немного учащённое.

— Фух. Ну и денёк. Какая же академия огромная, — пробормотал я, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

Изабелла стояла посередине комнаты, оглядывая нашу работу. Она кивнула, её розовые хвостики колыхнулись.

— Да, — тихо согласилась она. — Надо ещё многое украсить.

Она говорила о гирляндах, о паутине, о летучих мышах. Но в тишине комнаты, пахнущей деревом и специями, эти слова повисли в воздухе чём-то большим. Как будто она говорила не только о празднике. Как будто и нам с ней, в этой внезапной, хрупкой тишине, тоже нужно было что-то «украсить» — найти слова, или просто молча посидеть, отдышаться от долгого, сложного дня.

Тишина в комнате стала густой, уютной и слегка напряженной. Я оглядел нашу работу — тыквы, гирлянды, — и спросил скорее для проформы:

— Мы тут хоть закончили?

— Да, — кивнула Изабелла, но не сделала движения, чтобы уйти. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и её зелёные глаза смотрели куда-то в сторону камина. — Но… может, останемся тут? Немного. Просто… посидим.

В её голосе была такая наивная, детская неуверенность, что я не смог отказать. К тому же, мысль ещё на несколько минут отдалиться от всей этой внешней каши с интригами и уколами эго казалась раем.

— Было бы неплохо, — сказал я с лёгкой, усталой улыбкой, откидываясь на спинку лавки.

Но Изабелла, видимо, поняла мои слова и улыбку совсем иначе. Вместо того чтобы сесть на противоположный конец, она робко, но решительно подошла и опустилась рядом, так близко, что её бедро коснулось моего. А потом, сделав, видимо, над собой невероятное усилие, она прижалась ко мне плечом, а голову осторожно опустила мне на плечо. От неё пахло ванилью, пылью с чердака и чем-то тёплым, чистым — как от только что выглаженного хлопка.

Я замер. Это было… мило. И чертовски опасно.

— С огнём играешь, — тихо произнёс я, глядя прямо перед собой на тыкву, чьё голубое «лицо» кривилось в усмешке.

— Ой, да что ты сделаешь, — прошептала она в ответ, и в её голосе вдруг прозвучала не робость, а какой-то вызов. Лёгкий, почти невесомый, но вызов.

Внутри что-то ёкнуло, а потом сорвалось с цепи. Всё, что копилось за эти дни — ярость, обида, унижение от Марии, боль от Ланы, беспомощность, — внезапно нашло выход в одном резком, необдуманном движении. Я развернулся, обхватил её за плечи и мягко, но решительно повалил на широкую деревянную лавку, оказавшись сверху. Наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Я чувствовал, как бушует во мне что-то тёмное и жаждущее, и как её тело подо мной замерло — не от страха, а от предвкушения.

— И это всё? — она улыбнулась, и её улыбка была уже совсем не робкой. В ней читался азарт. Вызов принят.

— Не провоцируй, — прошипел я, всё ещё пытаясь хоть как-то обуздать стихию внутри себя. Я сжал зубы, оттолкнулся от неё и сел на краю лавки, спиной к ней. Закрыл глаза, пытаясь перевести дух. Чёрт. Чёрт! Это не та, не та игра…

Но стоило мне, вздохнув, начать поворачиваться обратно, как картина переменилась кардинально. Изабелла уже сидела, и её свитер лежал на полу. На ней… розовый кружевной лифчик, аккуратно подчёркивающий небольшую, но совершенную грудь. Она смотрела на меня прямым, решительным взглядом, вся робость испарилась без следа.

— Ты не правильно меня поняла… — начал я, но голос звучал уже без прежней твёрдости.

— Заткнись уже, — грубо перебила она, и в её тихом голосе прозвучала такая железная воля, что я онемел. Её пальцы потянулись к моему ремню, ловко расстегнули пряжку, затем ширинку. Я не сопротивлялся. Не мог. Во мне бушевал хаос, а её действия были единственной ясной, простой и понятной вещью в этот момент. Она залезла рукой внутрь, её пальцы обхватили мой уже полностью напряжённый член, и она вытащила его наружу.

— Расслабься уже, — приказала она тем же тихим, но не допускающим возражений тоном.

И я расслабился. Потому что сил сопротивляться не было. Потому что терпеть уже не было сил. Потому что эта девушка, которую я почти забыл, оказалась здесь и сейчас, в тот самый момент, когда я был максимально уязвим, зол и жаждал хоть какого-то, самого простого, физического подтверждения того, что я ещё что-то могу контролировать. Хотя бы это.

Она наклонилась. Её розовые волосы скользнули по моему животу. Её губы, мягкие и влажные, обхватили меня. И я не остановил её. Я запрокинул голову на спинку лавки, глядя в тёмные деревянные балки потолка, и позволил волне нарастающего, животного удовольствия смыть на время всё остальное — боль, гнев, сложные планы. Здесь и сейчас была только она, её усердный, неумелый, но невероятно сладкий рот и стремительно нарастающее, простое освобождение.

Контроль, который я пытался удержать, лопнул. Тонкая нить сдерживания порвалась, и мной двинуло что-то более древнее и требовательное, чем разум. Моя рука сама потянулась к её затылку, пальцы вцепились в розовые пряди. Я не толкал её, но моё движение было твёрдым, неоспоримым, заставляя её голову опускаться ниже, принимать меня глубже. Член упёрся ей в горло.

Изабелла сдавленно кхыкнула, её тело напряглось, но она не отстранилась. Её руки упёрлись в мои бёдра, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы найти опору. Её глаза, полные слёз от рвотного рефлекса, смотрели на меня снизу вверх, и в них читалось не сопротивление, а полная, почти пугающая покорность. Это подстегнуло ещё сильнее.

Свободной рукой я потянулся к её спине. Пальцы нащупали застёжку лифчика. Лёгкий щелчок — и ткань ослабла. Я стянул его с неё, отбрасывая в сторону. Передо мной обнажилась её грудь — небольшая, аккуратная, с тёмно-розовыми, уже твёрдыми сосками.

Изабелла на мгновение замерла, затем резко, по-детски, попыталась прикрыть себя ладонью, её щёки пылали.

— Ты серьёзно? — процедил я, не ослабляя хватки в её волосах.

— Я стесняюсь, — пробормотала она сквозь член, и её голос прозвучал жалко и искренне.

— Девственница? — спросил я, уже почти зная ответ.

— Угу, — еле слышно кивнула она.

— Тогда сочувствую твоей попке, — грубо выдохнул я, и мои пальцы в её волосах снова направили её движение вниз.

— Нет! Только… — она попыталась протестовать, но я уже не слушал.

Я вынудил её взять меня ещё глубже, чувствуя, как её горло сжимается в спазме. Потом резко вытащил. Она откашлялась, захлёбываясь воздухом. Блестящие нити слюны тянулись от её опухших губ к моему члену, стекая по её подбородку. Она тяжело дышала, глаза блестели от непролитых слёз.

— Чуть не кончил. Давай. Я быстро. Разворачивайся, — приказал я, голос хриплый от возбуждения.

— Может, не надо? — снова попыталась выпросить пощады её дрожащая улыбка.

Я не стал тратить время на уговоры. Взяв её за плечи, я грубо развернул её ко мне спиной. Задрал её юбку. Колготки, тонкие и тёплые, я стянул до колен, а затем и совсем сбросил на пол. Кружевные трусики, влажные спереди, я приспустил ей до середины бёдер. Она не сопротивлялась, лишь вздрагивала от каждого прикосновения.

— Сама же захотела… — прошипел я, больше для себя, чем для неё.

— Давай уже, — выдохнула она, и в этом выдохе была капитуляция и остаток того самого вызова.

Я смочил пальцы её же слюной и провёл между её ягодиц, нащупав тугую, неготовую розетку. Смазки было катастрофически мало. Я приставил к ней свой член и, не церемонясь, начал вдавливаться.

— Медленнее! — вскрикнула она, её тело стало тетивой.

В ответ я шлёпнул её ладонью по обнажённой ягодице. Звук был громким и звонким в тишине комнаты.

— Ссс… скотина, — выдохнула она, но её протест был уже формальностью.

Я продолжил давить. Она была невероятно тесной, горячей и сопротивляющейся каждой клеткой. Я стиснул зубы, проклиная всё на свете, и одним резким, жестоким толчком вошёл до конца. Она вскрикнула — тихо, глухо, больше от шока, чем от боли.

А потом начал двигаться. Сначала медленно, чувствуя, как её внутренности судорожно обхватывают меня. Потом быстрее, яростнее, сбрасывая с себя все оковы. Лавка скрипела под нами в такт нашим движениям. Изабелла стонала — сначала от боли, потом в её стонах начало пробиваться что-то иное, влажное и прерывистое. Она сама начала двигать бёдрами навстречу, её ногти впились в дерево лавки.

Я не смог долго сдерживаться. Всё, что копилось — злость, отчаяние, горечь, — нашло выход в этом грубом, животном акте. Волна накатила внезапно и сокрушительно. Я глухо застонал, вжался в неё, вонзившись как можно глубже, и выплеснул в её упругую попку всё своё семя, конвульсивно содрогаясь. Мир на несколько секунд сузился до тёмной, влажной теплоты и хриплого, совпавшего с моим, стона Изабеллы.

Потом наступила тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым, неровным дыханием.

Изабелла медленно, осторожно выскользнула из-под меня. На её лице была странная смесь — физического облегчения, смущения и чего-то ещё, что я не сразу смог определить. Она присела на корточки передо мной, её глаза, влажные и огромные, поднялись навстречу моему взгляду.

— Ты слишком грубый, — сказала она тихо, без упрёка, скорее как констатацию факта.

Потом, не дожидаясь ответа, она переместилась на колени и наклонилась. Её язык, тёплый и шершавый, коснулся моего члена, облизывая его, очищая от смеси наших жидкостей, затем опустился ниже, к яйцам. Движения были неуверенными, но настойчивыми.

— Накопилось, — буркнул я в оправдание, глядя, как её розовые пряди колышутся у моего паха.

— Понимаю. Если нужно сбросить напряжение, то приходи, — она оторвалась на секунду, чтобы сказать это, и снова взяла меня в рот, уже глубже, с каким-то новым усердием.

— У меня есть… — начал я было, намекая на Лану, но она внезапно остановилась и удивлённо посмотрела на меня поверх моего члена, который легонько постучал по её язычку.

— Мы просто потрахались. Успокойся, — её голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. И снова её губы обхватили меня.

На этот раз она сосала уже иначе — не как робкая девчонка, а с сосредоточенным, почти профессиональным усердием. Её глаза, поднятые вверх, не отрывались от моих, словно она читала в них каждую эмоцию, каждый вздох. Она работала языком, губами, иногда слегка посасывала, и от этого чёткого, осознанного действия возбуждение, которое я думал уже исчерпал, снова стало нарастать тугим, горячим узлом внизу живота. Она видела это и удвоила усилия, одной рукой лаская яйца, другой упираясь в моё бедро.

Это было слишком. Второй раз за такой короткий срок моё тело вышло из-под контроля. Спазм прокатился по всему телу.

— И-за… — я успел только хрипло прошептать её имя, пытаясь предупредить.

Но она, увидев моё выражение, лишь чуть приоткрыла рот, позволив первым струям брызнуть ей на язык. Потом инстинктивно отпрянула. Я, уже не сдерживаясь, кончил мощно, заливая её подбородок, щёки и розовые волосы густой, белой жидкостью.

Она замерла, широко раскрыв глаза. Потом медленно выплюнула то, что успела поймать.

— Роберт! Ну зачем? — в её голосе прозвучала неподдельная обида. Она тряхнула головой, и капли упали на её свитер.

— Захотелось, — пожал я плечами, всё ещё переводя дух, наблюдая, как сперма медленно стекает по её розовой прядке на лбу.

— Я теперь по академии так должна пройти? — она с отвращением попыталась стереть с лица липкую влагу тыльной стороной ладони.

— Пройди, — равнодушно бросил я.

Изабелла надула губы, явно обиженная, и стала торопливо собираться. Она подняла с пола колготки, трусики, с отвращением посмотрела на испачканный свитер.

Я следил за ней, и внутри снова зашевелилось что-то тёмное и властное. Только что она была покорной, а теперь дулась, как ребёнок. Это раздражало. Я встал и за несколько шагов настиг её, всё ещё стоящую с одеждой в руках. Грубо схватил за волосы — не сильно, но так, чтобы заставить запрокинуть голову и снова встретиться со мной глазами. В её взгляде мелькнул испуг.

— Ты шлюха, — произнёс я чётко и холодно. — Знай своё место.

Её губы дрогнули. Она не стала отрицать, не стала спорить. Просто повторила, будто заучивая урок:

— Я… я шлюха…

«Да, я всё верно понял, — промелькнуло у меня в голове. — Она видимо такая. Получает удовольствие от такого обращения».

— Будешь приходить, когда я скажу, — продолжил я, ослабляя хватку. — Лифчик оставь здесь. Вон в тыкву засунь.

Она послушно, с опущенными глазами, понесла свой розовый лифчик в угол. Подошла к ближайшей тыкве с зияющим ртом-резьбой и сунула кружевную ткань внутрь. Потом, не глядя на меня, натянула трусики, колготки, свитер. Свитер скрыл её грудь и часть пятен на лице, но розовые волосы, слипшиеся от моей спермы, всё ещё выдавали её. Она потянулась к двери, двигаясь робко, сгорбившись, и вышла, словно сама невинность, только что осквернённая и изгнанная.

Дверь тихо закрылась. Я остался один в наполненной праздничным уютом комнате. Вздохнул, потянулся. Внутри бушевала странная пустота, но вместе с ней — и долгожданное, тягучее облегчение.

— Аж полегчало, — сказал я в тишину, глядя на тыкву, в чьей ухмыляющейся пасти теперь лежал кусочек розового кружева.